что привело к ослаблению политического влияния троцкизма. Это произошло в течение второго периода (с конца 1922 г. по начало 1925 г.), когда троцкизм в сознании коммунистов Китая был оттеснен на задний план возросшим авторитетом ортодоксального ленинизма, призывавшего к революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства. При этом ленинская теория, трансформированная в концепцию единого антиимпериалистического фронта, была приспособлена к особым условиям Китая как полуколониальной, отсталой страны.
Третий период, начавшийся в 1925 г. с установлением контроля над большевистской политикой в Китае со стороны Сталина, привел к замене ленинизма сталинской концепцией китайской революции. Лидеры китайской компартии последовали за Сталиным в силу того, что КПК полностью зависела от советской финансовой помощи. Руководство Сталина политикой Коминтерна привело, однако, к катастрофическому поражению КПК.
Названные три большевистские концепции китайской революции резко различались между собой, а их развитие сопровождалось ожесточенной идеологической борьбой в ВКП(б). Разногласия вместе с тем носили тактический, а не стратегический характер. Все три большевистских лидера изо всех сил стремились к победе китайских коммунистов, которая обеспечила бы превращение Китая в социалистическое или «некапиталистическое» государство. Вот почему особое значение имели столкновения по проблемам тактики.
В самом начале первого периода распространения большевизма в Китае, в 1919–1920 гг., все деятели Коминтерна, включая Ленина, придерживались по существу троцкистских взглядов на характер революционного процесса в этой стране. Окончательная победа мировой пролетарской революции казалась им настолько близкой, что любые преграды на пути ее достижения, такие как, малочисленность рабочего класса, экономическая отсталость, полуколониальное положение страны, отсутствие в ней гражданского общества, представлялись несущественными. Мировая революция рассматривалась как естественное продолжение гражданской войны в России. Нереалистичность такой политики вскоре стала очевидной самому Ленину. Ведь даже наиболее активные китайские рабочие на самом деле оказывались настроены более националистически, чем социалистически. Это заставило большевистского лидера довольно быстро внести изменения в тактику Коминтерна. Однако ни китайские коммунисты, ни многие другие члены Коммунистического Интернационала, включая Троцкого, не смогли сразу оценить преимущества ленинского поворота.
Ленинская новая тактическая линия не являлась ни «утопичной», ни «авантюристичной». Она была, разумеется, левой, однако Ленин и не скрывал этого; он открыто декларировал свою программу на нескольких коминтерновских форумах, и в начале 1920-х гг. она начала приносить плоды. Возможно, он в глубине души и надеялся на непосредственный социалистический переворот в странах Азии и Африки. Может быть, даже мечтал о вторжении Красной армии в Китай. Не секрет, что несмотря на острую полемику с Роем на II конгрессе Коминтерна, он с энтузиазмом поддерживал советскую интервенцию в Центральную Азию и Закавказские республики в 1920–1921 гг. и в Монголию в 1921 г. Он всерьез рассматривал возможность захвата Константинополя в 1921 г. и не выступал против советской агрессии в Персии[857]. Тем не менее нет никаких свидетельств подобного экстремизма Ленина в отношении Китая. Ленин действительно признавал национальный характер китайской революции и требовал от КПК поддержки национальной буржуазии в этой стране. Конечно, он оставался интернационалистом и коммунистом и как таковой призывал Коминтерн защищать интересы КПК в национально-революционном движении. «Умеренным» он никогда не был. Союз с буржуазией ограничивался им рядом условий, которые позволяли КПК сохранять политическую и организационную независимость в блоке с ГМД; сам же блок должен был существовать лишь до тех пор, пока компартия не превратилась бы в массовую политическую организацию — наиболее авторитетного лидера национальной революции. В целом его китайская политика представляла собой искусный маневр, преследовавший цель помочь неопытным китайским коммунистам временно и в собственных интересах использовать их потенциальных противников. Ведь в отличие от Центральной Азии, Кавказа, Персии или Монголии Китай никогда не находился под политическим контролем или культурным влиянием России. Фронтальное наступление здесь вряд ли могло быть успешным. Оно не привело к желаемым результатам даже в Персии. Решающими факторами в Китае, по логике Ленина, были отношение масс к коммунистической партии, а также способность коммунистов развернуть всенародное революционное движение, умело эксплуатируя националистические настроения.
Сталин отошел от этой позиции, хотя, возможно, и был искренне убежден в том, что всего лишь развивает линию Ленина. На самом деле он ревизовал ее, доведя до абсурда. Сталинская концепция была тоже левой, даже ультралевой. Многие из его идей относительно социально-экономического развития азиатских стран были гораздо ближе роевским взглядам, чем ленинским. Однако их революционный импульс был подорван сталинской приверженностью концепции «многоклассовой партии», которую Сталин взял на вооружение в начале 1925 г. Именно эта теория на практике приводила к тому, что внутрипартийное сотрудничество с буржуазной политической организацией приобретало для КПК и самого Сталина самодовлеющий характер. По логике, в соответствии с этой концепцией коммунисты должны были внутри Гоминьдана следовать одной из двух тактических линий: либо наступательной (с различной силой), либо оборонительной — в зависимости от обстоятельств. В первом случае, то есть при наиболее благоприятном для них стечении обстоятельств, им следовало использовать пребывание в Гоминьдане для превращения самой этой организации в как можно более «левую», а именно — в «рабоче-крестьянскую партию». Они должны были сделать это путем вытеснения с руководящих постов, а затем и исключения из ГМД «представителей буржуазии»; после этого им надо было подчинить своему влиянию «мелкобуржуазных» союзников, с тем чтобы в конце концов установить «гегемонию пролетариата» в Китае не напрямую через компартию, а через Гоминьдан. Во втором случае, то есть тогда, когда гоминьдановцы оказывались сильнее коммунистов, КПК вменялось в обязанность идти им на уступки, по существу — на ограничение самостоятельности и политической независимости, ради своего сохранения в Гоминьдане — «народной» партии.
Эта концепция по самой сути своей была чисто бюрократической, основанной почти полностью на кабинетных расчетах в отношении баланса сил в Гоминьдане. Будучи чрезвычайно искусен во всем, что касалось аппаратных интриг, Сталин должен был быть абсолютно уверен в неизбежном успехе такой политики: как раз в то время он сам занимался тем, что вытеснял своих главных антагонистов из руководства большевистской партии. Между тем эта политика не могла быть эффективной в Китае, объятом пламенем национальной революции. В отличие от деградировавшей ВКП(б) Гоминьдан 1925–1927 гг. был революционной партией, антикоммунистическая военная фракция которого пользовалась популярностью не только в офицерском корпусе, но и среди значительных слоев китайского общества. Просто так вытеснить членов этой группы из их собственной политической организации было невозможно.
Китайские коммунисты объективно оказались заложниками сталинской линии. С одной стороны, обязанность сохранять внутрипартийное сотрудничество с гоминьдановцами неизбежно вела к тому, что вопрос о цене такого сотрудничества сам собой ослабевал. С другой стороны, находясь в Гоминьдане, КПК не могла успешно бороться за гегемонию: любой ее шаг в соответствующем направлении, любая попытка организовать наступление, пусть даже «осторожное»,
