Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 140
Собор был окончен вчерне к 1842 году, на доделки и подготовку к торжественному открытию понадобилось еще десятилетие. За это время вкусы уже изменились, архитекторы пребывали в поисках средств воплощения формулы «православие-самодержавие-народность» в храмовом зодчестве. Плодом этих поисков стал знаменитый «русско-византийский стиль», разработанный трудами авторитетного петербургского архитектора К.А.Тона и его единомышленников. Уже в 1838 году, Тон выпустил образцовый увраж, подготовленный с ведома и одобрения самого царя. Во введении к книге, архитектор подчеркивал: «Стиль византийский, сроднившийся с давних времен с элементами нашей народности, образовал церковную нашу архитектуру, образцов которой не находим в других странах». К сожалению, видных образцов творчества К.А.Тона в нашем городе почти не осталось: они по большей части были снесены при советской власти. Но влиянию его «русско-византийского стиля» на творческое мышление других архитекторов суждено было стать продолжительным. Само название этого стиля было избрано на редкость удачно: оно указывало на относительное равновесие обоих источников вдохновения автора этого стиля. При переносе акцента на его первую часть, открывался путь к «неорусскому стилю», классическим образцом которого стал собор Воскресения Христова (Спас на Крови), возведенный в 1883–1907 годах на набережной Екатерининского канала, на месте покушения на жизнь царя Александра II. Даже и в наши дни, идя набережной канала от Казанского собора к дому Адамини, иной любитель архитектуры вздрагивает, как только его взгляд упадет на грузную массу собора, выставленную напоказ без всякого чувства меры и такта по отношению к уже сложившейся застройке. Впрочем, надо признать, что образ, подсказанный архитектурой, был совершенно адекватен. Именно так «официальная народность» эпохи контр-реформ Александра III встраивалась – и действительно встроилась – в русло отечественной культуры.
При переносе акцента на вторую составляющую «русско-византийского» стиля Тона, оставалось работать над «неовизантийским» стилем. Одним из его удачных образцов в Петербурге стала церковь св. Димитрия Солунского, построенная для местной греческой общины в шестидесятых годах XIX века. Теперь на ее месте стоит концертный зал «Октябрьский». Но старые фотографии сохранили облик церкви, с ее уположенным главным куполом и наползавшими на него боковыми полукуполами: точно так строили в старину на берегах Босфора. Другим примером могла служить церковь Вознесения Христова, удачно вписанная в ансамбль Троице-Сергиевой пустыни в 1872–1884 годах. Кстати, ее проектировали те же зодчие, что и «Спас на Крови» – мастеровитый А.А.Парланд вместе с архимандритом Игнатием (Малышевым). Это неудивительно: церковные архитекторы того времени вообще владели «неорусским» и «неовизантийским» стилями, как своими правой и левой рукой; нередко их творческий диапазон на том и заканчивался. Строго византийский стиль, впрочем, считался более суровым и холодным, и его применяли относительно реже. «Церковь – закоптелый кафель и кирпич, стиль начала века, то ли под Древнюю Русь, то ли под Византию, словно только для того тут и стояла, чтобы собирать с неба копоть и всем мешать. Своим маленьким куполом и нелепой тяжелой колокольней она очень напоминала перечницу с солонкой в общественной столовой». С такими мыслями смотрел поначалу на один из храмов нашего «русско-византийского» стиля герой современного петербургского писателя М.С.Глинки. Со смешанным чувством недоумения и безразличия смотрели на них и поколения отечественной передовой интеллигенции. Но закопченная церковка с течением времени стала для героя цитированной повести начальным звеном в цепи озарений, приведших его к приятию своих «породы и родословной» и пониманию смысла своей жизни в надличном бытии Города. Точно так же в конце концов были приняты петербургской культурой и церкви «русско-византийского» стиля, во всех его вариантах и изводах.
Архитекторам нового царствования суждено было развить и продолжить обе отмеченных выше тенденции. Образцом творческой разработки «неорусского стиля» стал ансамбль Феодоровского городка, возведенного на окраине Александровского парка Царского Села в начале 1910-х годов. Доминанта ансамбля составлена Феодоровским Государевым собором. Формально он воспроизводил облик Благовещенского собора в Кремле, служившего домовой церковью первых Романовых. Но зрительно его компактный удлиненный силуэт, со снежно-белыми стенами и одиноким сферическим куполом, говорил о продолжающемся сдвиге «неорусского стиля» ко все более ранним и строгим – одним словом, «северным», новгородско-псковским образцам. В соборе было два храма: верхний, освященный во имя Феодоровской иконы, которой в 1613 году Михаил Романов был благословлен на царствование, и нижний, устроенный во имя преподобного Серафима Саровского. К застройке центра Петербурга такой стиль не вполне подходил. Куда уместнее был ретроспективизм, изумительным образцом которого стала Великокняжеская усыпальница, построенная при Петропавловском соборе в 1896–1908 годах. Легко представить себе, какой ответственной была задача возведения ее массивного объема в сакральном центре столицы, бок о бок с шедевром Трезини. Однако же, положив руку на сердце, сейчас трудно себе представить, что этого здания не видели ни Росси, ни Пушкин.
Несмотря на такое противоречие, близко к центру города было подыскано место и для постройки в севернорусском вкусе. Мы говорим о замкнувшем с запада перспективу Английской набережной соборе «Спас на Водах», посвященном памяти моряков, павших в русско-японской войне. К сожалению, при советской власти он был снесен. Такое решение было ошибочно не только с моральной, но и с градостроительной точки зрения. Дело в том, что с другого берега Невы этому собору отвечала Успенская церковь при подворье Киево-Печерской лавры, построенная в «русско-византийском стиле». Таким образом, путешественик, прибывающий в Петербург морем, совершал как бы историческую экскурсию, видя сначала, при входе в Неву, храмы «в различных изводах древнерусского вкуса», и только потом – стильный силуэт Петропавловского собора, которому с другой стороны отвечал купол Исаакия. Заметим, что фланкирование речных ворот в город посредством двух храмовых построек было в высшей мере присущим новгородскому вкусу. Историки архитектуры напоминают, что, плывя к городу с юга, от озера Ильмень, путешественники видели справа, на холме Рюрикова Городища, церковь Благовещения. Почти одновременно, по левому борту, открывался мощный объем Георгиевского собора Юрьева монастыря. Если же подходить к Новгороду с севера, то по левому борту был монастырь Антония Римлянина, по правому же – Зверин монастырь. В прочем, еще на подходе к острову Котлин взорам мореплаватей открывался Морской собор, поставленный в царствование Николая II на Якорной – главной площади Кронштадта. Собор был окончен постройкой к 1913 году – едва ли не в предвидении начавшейся в следующем году новой войны с Турцией. Строить его решено было строить в «неовизантийском вкусе», почему обращение к очертаниям царьградского храма св. Софии представлялось вполне естественным. Известно, что архитектор, которому было предложено составить проект храма, в качестве непременного условия выставил командировку в Стамбул, и именно для осмотра собора св. Софии. Массивное тело собора, поднявшееся на большую высоту, и его характерный плоский купол диаметром около 26 метров действительно сохраняли верность облику древнего византийского храма. Но еще более напоминало о нем расположение собора, как бы парившего над низким силуэтом Кронштадта, сливавшимся с серой линией воды. Так же доминирует над Стамбулом и Айя-София, так ее видели поколения русских путешественников, подходившие морем к городу на Босфоре. Позднее всего найденное решение оказалось едва ли не самым верным: так воображение архитектора поправляет традицию.
Памятники, сооруженные после революции, несли на себе эмблемы уже нового мира – прежде всего серп и молот. Среди них выделяется мемориал борцов революции, поставленный на Марсовом поле в 1917–1919 годах. Задумывался он как вполне сакральное сооружение. Сюда пришли для траурной церемонии в июле 1920 года участники II конгресса Коминтерна во главе с В.И.Лениным, не потерявшим еще надежды на «мировую революцию». Здесь был проведен первый коммунистический субботник, которому партия придавала значение прообраза будущего общества. В 1957 году в центре мемориала был возжен первый в Советском Союзе Вечный огонь, от которого позже было зажжено пламя на могиле Неизвестного солдата у Кремлевской стены. Текст А.В.Луначарского, выбитый на сером граните мемориала, также следовало признать уместным. Правда, наметанный глаз легко выделял в его революционной риторике знакомые с детства обороты православного богослужения. Так, когда автор писал, что трудовой Петербург «первый начал войну … / Чтоб тем убить / Самое семя войны», читателю поневоле приходило в голову, что Христос «смертию смерть попрал». Но такой ход мысли был естествен только до тех пор, пока сочинитель, равно как его читатели помнили уроки закона Божия.
Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 140
