Генри выключил плиту, но не дал себе труда переодеться и так и остался в свитере и широких брюках.
В машине Лилиан сделала попытку сыграть роль неискушенной девушки на первом свидании. Элегантно одеться и подкраситься было не так уж трудно; изменить свою обычную манеру поведения оказалось куда труднее.
— Ты видел девочек? — спросила она.
— Они редко бывают дома, — сказал Генри. — Но как будто немало времени проводят вместе. По-моему, им куда больше пользы друг от друга, чем от нас с тобой.
— Не думаю, что нам уже следует от них откреститься, — сказала Лилиан.
— А может быть, это было бы лучше, — сказал Генри. — Мне кажется, когда детям минуло шестнадцать, родители уже сделали для них все, что могли, как хорошего, так и плохого.
— Они бывают крайне впечатлительны в шестнадцать лет, — сказала Лилиан, — и поэтому им особенно нужен теплый домашний очаг.
Генри искоса поглядел на жену, он думал о ней в точности то же самое, что она думала о нем: ее поведение казалось ему необычным, только его это не так уж занимало.
В Бостоне они зашли в ресторан, который посещали раза два в год, с тех пор как переселились в Массачусетс. Ресторан был французский и очень дорогой, и официант покосился на свитер Генри, однако метрдотель узнал профессора и провел на места для почетных гостей, а Лилиан, стараясь загладить впечатление от небрежного костюма мужа, грациозно проплыла к столику, села и выпрямилась на стуле, держа перед собой раскрытое меню.
Когда ужин был заказан, Генри бесстрастным голосом произнес:
— Мне это все меньше и меньше доставляет удовольствие.
— Что именно?
— Шикарные рестораны.
— Очень жаль, — сказала Лилиан.
— Да нет, нет, — сказал Генри, — я не имел в виду сегодняшний вечер. По правде говоря, я даже рад, что ты это надумала. Мне хотелось поговорить с тобой кое о чем, и здесь… вне стен дома, это как-то легче.
Лилиан сжала кулаки и поспешно принялась болтать о сравнительных достоинствах ресторанов Бостона и Нью-Йорка. Болтовня была довольно бессвязной, поскольку мысли ее были совсем не о том: главное, нужно было чем-то занять время до тех пор, пока ей не удастся утащить Генри отсюда и водворить обратно под домашний кров. Какую ужасную ошибку она совершила, пригласив его поехать в ресторан, какие идиотские советы дают женщинам эти журналы!
Вскоре, однако, она не смогла больше продолжать свою болтовню и — импульсивная и смелая по натуре — пошла напролом.
— О чем же ты хотел со мной поговорить? — спросила она, затаив дыхание и понизив голос по крайней мере на целую октаву, понимая, что это уже будет не ресторанный разговор.
Генри наклонился к ней над столом.
— Я хочу продать дом, — сказал он.
Лилиан уставилась на него, широко раскрыв глаза.
— Ты хочешь продать дом? — повторила она.
— Я хочу переселиться в какой-нибудь домик поменьше.
— Но почему?
— Я больше не хочу жить богато.
— Не хочешь жить богато?
— Да.
— Что это значит?
Генри улыбнулся.
— Хочу освободиться от моих денег.
— Это почему же?
— Мне не нравится жизнь богатого человека.
— А что в этом плохого?
— Тебе она нравится?
Лилиан принялась за поданного ей омара.
— Да, — сказала она, — конечно, нравится.
— А мне кажется, что она обесчеловечивает людей, — сказал Генри.
— Как это понимать?
— Она лишает их одного очень важного условия человеческого существования — материальных лишений и необходимости с ними бороться.
— Ну и слава тебе господи.
— Нет. Это то же самое, что помещать львов в условия зоопарка. Они теряют жизненный импульс, ибо жизненный импульс — это борьба за существование.
— Для львов — возможно.
Генри принялся за своих креветок.
— И поэтому они начинают тосковать и духовно умирают либо очертя голову начинают метаться в поисках чего-то другого.
— Львы?
— Нет, люди.
— Чего же… — начала было Лилиан, желая спросить, чего же именно они ищут, но решила не продолжать. — А не слишком ли это поздно? — спросила она вместо этого.
— Думаю, что нет.
— Но ведь ты же сам сказал, что после шестнадцати лет…
— Я забочусь не о детях. Я делаю это для себя.
— Для себя?
— Чтобы не потерять самоуважения.
— Боже милостивый, Гарри, — сказала Лилиан своим обычным тоном, так как мысль о разводе теперь полностью улетучилась у нее из головы. — Я понимаю, что у тебя там всякие идеи, но уж, пожалуйста, не вздумай ставить свои эксперименты на мне и на девочках.
— А я думал, что ты ничего не будешь иметь против.
— То есть как это? Жить в какой-нибудь трущобе в Роксбери?
Генри улыбнулся.
— Я имел в виду Лексингтон или Бельмонт. Впрочем, мы можем даже остаться в Кембридже. Я просто хочу жить в таком же доме, в каком живет любой ординарный профессор.
— Любой ординарный профессор может жить и в доме на Брэттл-стрит.
— Нет, Лил, во всяком случае, не в таком доме, как наш. Если, конечно, у него нет еще нескольких миллионов помимо его профессорского заработка.
Лилиан отломила ножку омара и выпила немного белого вина. Сквозь стекло бокала она изучала лицо мужа. Но ему была знакома эта ее уловка. Его глаза встретили ее взгляд, и он рассмеялся. Она тоже улыбнулась.
— Ты и в самом деле заметно постарел последнее время.
— Пришла пора посмотреть правде в глаза и подвести итог, — сказал он. — Начинаешь задумываться, когда дело подходит к пятидесяти.
— Просто жизнь приобретает иную окраску, — сказала она. — Я это знаю. Скоро это ударит и по мне. Никуда от этого не денешься.
— Ну, я уверен, что ты будешь долго продолжать в том же духе.
Она покраснела и снова поглядела на мужа. Она не сразу отвела взгляд, пытаясь разгадать, что кроется за его словами, но на лице его нельзя было прочесть ни малейшего оттенка ни ревности, ни недоброжелательства.
— Значит, ты хочешь уволить миссис Пратт? — спросила Лилиан.
— Это уж как ты пожелаешь.
— Мои личные средства не дают мне возможности особенно роскошествовать.
— Остается по-прежнему мое жалованье.
— Да, конечно.
— Я ведь не собираюсь давать обет нищенства, — сказал Генри. — Просто я хочу перестать пускать пыль в глаза.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, ты сама знаешь. «Порш», и туалеты, и поездки в Вермонт и на Виргинские острова.
— Это твои ребята так тебя обработали?
— Какие ребята?
— Дэнии Глинкман и Джулиус Тейт, ну и все прочие из твоего семинара.
— Отчасти да.
— Не понимаю, как ты можешь поддаваться их влиянию.
— Я бы согласился с тобой, Лилиан, но идея ведь существует сама по себе, независимо от того, кто ее проповедует.
На другой день Генри заметил, что его студенты, обычно столь охотно дискутирующие на любую тему, внезапно стали молчаливы и рассеяны, а Элан Грей, который еще недавно оставался побеседовать с ним после занятий, теперь ушел, даже не поглядев в его сторону.
А Генри хотелось поглубже вникнуть в идеи этого священника-иезуита, и он послал ему записку, приглашая зайти к нему на Брэттл-стрит выпить стаканчик вина. Элан в своей ответной записке сообщил, что придет, и действительно появился у профессора на следующий же вечер в половине шестого.
Генри пригласил его в кабинет, предложил выпить. Элан с бокалом виски в руке присел на край кожаного кресла.
— А у вас неплохое собрание книг, — сказал он.
— По правде-то говоря, — сказал Генри, — библиотека у меня в соседней комнате. Здесь только то, что необходимо для работы.
— А там что?
— Немного инкунабул… И кое-какие первые издания. Когда-то я собирал их.
— И картины, — сказал Элан, поглядев на Брака. — Тоже неплохая коллекция.
Генри взял бокал и сел.
— Вы считаете, что это дурно? — спросил он.
— Нет, — не слишком уверенно ответил Элан.
— Я этим больше не занимаюсь, — сказал Генри.
— Почему же?
— Просто не могу… платить тысячи долларов за… Мне кажется, что это эгоистично.
— Что-то же вы должны делать с вашими деньгами.
— Я предпочитаю отдать их тем, у кого их недостаточно.
— Неимущим?
— Да.
Элан рассмеялся.
— Я знаю, что это наивно, — сказал Генри. — Имейте в виду, я не субсидировал этих игроков в филантропию, которые хотели умиротворить несчастных бедняков в Роксбери… Во всяком случае, это не было моим осознанным намерением. Хотя в конечном счете могло свестись к тому же.
— Надо быть самым заядлым антимарксистским марксистом, чтобы намеренно умиротворять бедняков, — сказал Элан. — Я убежден, что даже Рокфеллер исполнен самых благих намерений.
