настоящее продолженное. Но это двустишие – кода целой строфы, посвященной типовому времяпровождению Ленского и Ольги, и формы несов. в. наст. вр. выступают в ней в значении Praesens historicum. То есть они относятся и к прошедшему времени, являя собой принятый нарративный троп: прошлое как бы оживает, развертываясь перед нашими глазами как настоящее.
Но и это далеко не все. Еще один грамматический эффект состоит в том, что одним вхождением глагола несов. вида описывается регулярное, неоднократно повторяющееся действие.
Вот строфа 4, XXVI, целиком:
Он иногда читает Оле
Нравоучительный роман,
В котором автор знает боле
Природу, чем Шатобриан,
А между тем две, три страницы
(Пустые бредни, небылицы,
Опасные для сердца дев)
Он пропускает, покраснев.
Уединясь от всех далеко,
Они над шахматной доской,
На стол облокотясь, порой
Сидят, задумавшись глубоко,
И Ленский пешкою ладью
Берет в рассеяньи свою.
Обращают на себя внимание, с одной стороны, слова иногда и порой, недвусмысленно указывающие на повторность описываемых событий, а с другой, достаточно специфические детали – такие, как автор, превосходящий Шатобриана, пропускание покрасневшим Ленским двух-трех рискованных страниц его романа, поза совместного облокачивания Ольги и Ленского на стол[72], наконец, совершенно уже исключительное взятие последним собственной ладьи.
Аналогично строятся многие пушкинские пассажи, например посвященный приходу творческого вдохновения в стихотворении «Осень (Отрывок)». Происходящее каждой осенью Пушкин описывает с акцентом то на повторности типовых действий, то на неповторимости растянутого мгновения, ср.
И забываю мир – и в сладкой тишине Я сладко усыплен моим воображеньем, И пробуждается поэзия во мне: Душа стесняется лирическим волненьем, Трепещет и звучит, и ищет, как во сне, Излиться наконец свободным проявленьем – И тут ко мне идет незримый рой гостей, Знакомцы давние, плоды мечты моей. И мысли в голове волнуются в отваге, И рифмы легкие навстречу им бегут, И пальцы просятся к перу, перо к бумаге, Минута – и стихи свободно потекут.
Правда, тут повторность сохраняется скорее лишь как фон, а крупным планом идет настоящая – но типовая – минута[73].
8. Как мы помним, в пределах двустишия драматизм нелепого хода Ленского и активизируется разнообразными способами, и сдерживается рядом факторов, если не останавливающих, то тормозящих развертывание фабулы. Как мы видим теперь, событийная динамика растворяется еще и в общей расслабленно-идиллической атмосфере строфы, посвященной регулярному времяпровождению влюбленных и соответственно написанной в грамматическом модусе абитуальности.
Всему этому кластеру установок – на ретардацию осознания и остановку фабульного времени в рамках двустишия и на видо-временную неопределенность описываемого строфой в целом – идеально соответствует семантика оборота в рассеяньи, оказывающегося в результате мотивированным втройне. В рамках двустишия дополнительно работает аллитерация (на В, С и Й), цементирующая связь двух ключевых слов ([V raSSeJanJi SVaJu]), а также сама длина слова, психологически мотивирующего задержку: рассеяньи – это четыре слога, половина строки.
9. Как видно из черновиков двустишия, его окончательному тексту предшествовали другие варианты: И часто пешкою ладью Берут в рассеяньи <свою>, Берут ошибкою ладью, а также И своего слона, что побудило Набокова предложить реконструкцию: И пешкой своего слона Берет в рассеяньи она (Набоков, 363). Отличие этих вариантов от белового бросается в глаза: всю ответственность за дурацкий ход Пушкин в конце концов возлагает исключительно на Ленского.
Такова смысловая роль этой строфы и в общей обрисовке Ленского. Безнадежный романтик, он воспринимает все окружающее и происходящее с ним неадекватно, роковым образом ошибается в Ольге, систематически вредит себе и самым нелепым образом проигрывает шахматную партию своей жизни. Но и в этом отношении строфа 4, XXVI в целом и ее кода работают двойственным образом.
Действительно, этот эпизод, хотя и предвещает судьбу Ленского, но не каузально, а лишь эмблематически, являясь не связанным, а свободным мотивом. Нелепо самоубийственный шахматный ход добавляет ценные черты к образу Ленского и его любовной истории[74], но не влияет на фабульный ход событий, в частности тех, которые поведут к дуэли, – в отличие от мстительного ухаживания Онегина за Ольгой и реакции на это Ленского. Напротив, вся строфа выдержана, во-первых, в идиллическом ключе, а во-вторых, что важнее, – в ключе абитуальном, вневременном, сюжетно неактуальном. Это относится и к коде, описывающей шахматный ход, который при всей своей нелепости не выходит за уютные, «свои», границы и не может иметь реальных последствий. Дурацкий ход делается Ленским в коде строфы, но не в конце главы или эпизода и тем более не в эндшпиле конкретной партии[75].
10. Вернемся к непосредственному контексту нашего двустишия – его месту в составе строфы. Насколько оправданно его рассмотрение как чуть ли не законченного мини-шедевра? Сколь автономны двустрочные коды онегинских строф?[76]
Априори – с оглядкой на памятные с детства чеканные концовки, – я был бы склонен утверждать, что автономность эта достаточно высока. Ср.:
Там некогда гулял и я: Но вреден север для меня (1, II); Балеты долго я терпел, Но и Дидло мне надоел (1, XXI);
Так люди (первый каюсь я) От делать нечего – друзья (2, XIII); Привычка свыше нам дана: Замена счастию она (2, XXXI);
Доныне гордый наш язык К почтовой прозе не привык (3, XXVI); Я знаю: нежного Парни Перо не в моде в наши дни (3, XXIX);
Не всякий вас, как я, поймет; К беде неопытность ведет (4, XVI);
И смело вместо belle Nina Поставил belle Tatiana (5, XXVII);
Всё это значило, друзья: С приятелем стреляюсь я (6, XVII);
И даже глупости смешной В тебе не встретишь, свет пустой (7, XLVIII); Я классицизму отдал честь: Хоть поздно, а вступленье есть (7, LV);
И молча обмененный взор Ему был общий приговор (8, XXVI); Запретный плод вам подавай, А без того вам рай не рай (8, XXVII); Все шлют Онегина к врачам, Те хором шлют его к водам (8, XXXI); Но я другому отдана; И буду век ему верна (8, XLVII).
Число подобных код-мемов можно было бы удвоить – но не утроить. Да и эти не идеальны с точки зрения полной самодостаточности: многим из них в тексте предшествуют не точки, а точки с запятой, некоторые содержат отсылающие к предыдущему тексту местоимения (там; так; вас; все это; ему; другому). А подавляющая часть финальных двустиший синтаксически еще менее автономны.
Так, сорока трем кодам главы четвертой в тексте предшествуют:
– 6 полных синтаксических остановок (одна точка, одно многоточие, три
