и заряженного (это, конечно, поэтическая вольность, в нужный момент позволяемая себе повествователем).
Связь с великим прошлым обеспечивается двумя сравнительными оборотами:
– сначала кратким: как по Берлину;
– а затем развернутым в полное придаточное предложение: как не раз бывало в далеком сорок третьем;
– так что сюжетной кульминации сопутствует синтаксическая, и попытки перехода к гипотаксису увенчиваются, наконец, успехом.
Сложноподчиненная сравнительная конструкция проецирует сказуемое главного предложения, выступающее в форме привычного сов. в. прош. вр. (скатилась), на итеративное сказуемое придаточного (бывало), подкрепляя убедительность происходящего многократностью аналогичных былых успехов (не раз). И отсылке к историческому прошлому вторит почти точная цитата из предыдущего текста (ср. в II: берет трофейный Вальтер, добытый в сорок пятом); это очередная актуализация привычного движения.
Кивок в сторону авторитетного прошлого можно усмотреть также в употреблении фразеологического оборота скатилась под откос, не совсем адекватного в городских условиях (откуда там откос?) Но именно под откос – с железнодорожной насыпи – провербиально пускали вражеские поезда легендарные советские партизаны, о чем несколько вольно напоминает эта идиома (подкрепленная аллитерациями: машИна – скатИлась, СКАТилаСь – АТКоС).
Назад, к предыдущим строфам, отсылает и мгновенная победа старика-протагониста над долго превосходившим его по силе противником: безоговорочное легко вырастает из серии слегка, дотоле обозначавших ограниченность его ресурсов.
6.6. Торжество скромного пешехода над устрашающей машиной вызывает в памяти классические сцены из «Баллады о солдате» (солдат неожиданно для самого себя подбивает танк), «North by Northwest» А. Хичкока (штатский персонаж Кэри Гранта доводит до крушения гонявшийся за ним самолет) и другие подобные. Но к модерной подмене машиной расчеловечение антагониста в ДП не сводится, – ему придаются животные черты, характерные для фольклорного вредителя.
Икона Георгия Победоносца. Великая Лавра. Афон
Это прежде всего его рев звериный (вспомним убийственный звериный посвист Соловья-разбойника), усиленный тройной (а с учетом хорового повтора и четверной) внутренней рифмой (по Берлину – звериный – машина – машина). Животные коннотации поддержаны также:
– образом зебры, как бы шкуру которой попирает покоритель Берлина;
– тугой плотью автомобильных колес;
– глаголом пронзили, вообще говоря, допустимым применительно к пулям (хотя более естественным было бы пробили, которое не помешало бы тройной аллитерации на начальном П), но скорее наводящим на мысль о поражении копьем или стрелой (вспомним, кстати, VI1 стрелою, а также преддуэльные элегические строки Ленского Паду ли я, стрелой пронзенный, Иль мимо пролетит она?; 6, XXI);
– и, если уж на то пошло, отчеством протагониста Егорыч, как бы роднящим его со святым Георгием, который копьем пронзил змея – хтоническое чудовище, место которому как раз под откосом.
7. Строфа Х, повтор 5. Эпилог; заключительные замечания
7.1. Эпилог кратко резюмирует исход событий в историческом настоящем, типичном для эпических финалов, ср.:
Делибаш уже на пике, А казак без головы («Делибаш»);
Ковши круговые, запенясь, шипят На тризне плачевной Олега; Князь Игорь и Ольга на холме сидят; Дружина пирует у брега; Бойцы поминают минувшие дни И битвы, где вместе рубились они («Песнь о вещем Олеге»);
И вновь подъяты кубки, ковши опять звучат, За длинными столами опричники шумят, И смех их раздается, и пир опять кипит, Но звон ковшей и кубков царя не веселит: «Убил, убил напрасно я верного слугу, Вкушать веселье ныне я боле не могу!» Напрасно льются вины на царские ковры, Поют царю напрасно лихие гусляры, Поют потехи брани, дела былых времен, И взятие Казани, и Астрахани плен («Князь Михайло Репнин»);
Тут же Илье Муромцу да и славу́ поют («Илья Муромец и Идолище»; впрочем, в былинах концовки в наст. вр. сравнительно редки).
В ДП в начало финальной строфы выносятся на этот раз антагонист и его партнерша, которые таким образом уступают победителю-протагонисту итоговую финальную позицию и хоровой повтор.
7.2. Синтаксис возвращается к скупой четкости:
– одна строка – простое предложение об антагонисте;
– одна – такое же о партнерше;
– а две заключительные – лишь немного более распространенное, но тоже простое, о протагонисте.
Бо́льшая развернутость третьего предложения достигается:
– контрастным повтором внешне сходной, но по смыслу очень различной характеристики противников, впервые доведенной здесь до полного тождества эпитетов: единственный – единственный (ср. ранее: один – единственный);
– эмфатическим повтором сказуемого шагает, венчающего цепочку: собирается… выходит… стоит… зашагал… шагает… шагает (плюс еще два шагает в хоровом повторе);
– добавлением обстоятельства образа действия гордо (вдобавок к обстоятельству места на параде, не отличающему эти строки от предыдущих, с их обстоятельствами места за решеткой и в Абакан);
– семантикой этого наречия, знаменующего эмоциональный подъем протагониста по контрасту с его былой подавленностью (взор туманится – он… не может – волнуется – не идет – не может…).
7.3. В отличие от типовой эпической концовки с отрубанием головы или иной казнью антагониста (ср., впрочем, успешное бегство Змея Тугарина в одноименной балладе Толстого[355]), сын мэра отделывается тюремным заключением и, значит, полной обездвиженностью – после отличавшей его скоростной езды (летит – вдавил акселератор – проносится – скатилась – томится).
А партнерша предстает не столько наказанной, сколько спасенной – в согласии с гипотезой о протагонисте как реинкарнации святого Георгия, избавившего царскую дочь от отдачи змею[356]. В ДП благодетельный исход состоит:
– в освобождении женщины от пут разврата (ср. искупление грешницы Марии Магдалины);
– ее моральном и территориальном воссоединении с семьей;
– и не в последнюю очередь в отвержении ею западнического засилья (оркестрованного варваризмами) во имя евразийского единства, что маркируется и новой, подчеркнуто восточной, рифменной парой к ключевому окончанию полка: Абакан; причем, если ранее (в VII) подобным рифменным ходом (привлечением виртуального другого старика) было расширено нарративное пространство текста, то теперь расширяется и географическое[357].
7.4. Победа старика-ветерана, единственного оставшегося в живых представителя великого прошлого, над антагонистом – представителем молодого поколения выглядит очень консервативно, но опирается на почтенную – неизбежно тоже консервативную – былинную традицию. Опирается как минимум в двух отношениях.
Прежде всего, стариком является самый главный из былинных богатырей – Илья Муромец, которого как повествователь, так и персонажи постоянно именуют старым казаком. А в одной былине есть целый эпизод, в котором антагонист, думая, что одолел Илью, принимается издеваться над его старческой немощью:
Пал Илья на сыру землю; Сел нахвальщина на белы груди, Вынимал чинжалищё булатное, Хочет вспороть груди белыя <…> По плеч отсечь буйну голову. Еще стал нахвальщина наговаривать: – Старый ты старик, старый, матерый! Зачем ты ездишь на чисто поле? Будто некем тебе, старику, замениться? Ты поставил бы себе келейку
