Ради спасения души я могу пойти против первых шестидесяти восьми пунктов клятвы. А моя душа сейчас под угрозой. Я не обязан сообщать о наличии такого вот «последнего шанса» руководству…
Все это было правдой, как и многое другое. Я давно в голове выстроил безупречную логику и корректные ответы на вопросы своего «внутреннего Я». Поэтому гейс только «поджимал», но не «сдавливал» меня окончательно. Он показывал, что правда не только во всем этом, но словно бы признавал некую долю истины в моей картине правоты. Однако, чтобы его успокоить, кажется, придется постараться на следующем призыве.
Потерев виски и бросив еще один взгляд на клеть, в которой покоился сундук, отсюда даже не особо видимый — мутная пленка размывала силуэт внутреннего убранства — я побрел назад — наверх. Мне почему-то жутко захотелось почувствовать на лице солнечное тепло и просто банально нормально отдохнуть и выспаться.
Глава 28
Ночь на гребне волны была холодной и липкой от соли. Агаст сидел между двумя рядами весел в тесноте нижней палубы, где воздух был гуще крови и пота. Его руки двигались механически — взмах, гребок, взмах, гребок — в унисон с сорока другими телами, измотанными и безымянными. Браслеты из хладного железа на запястьях ограничивали магию, прижимая её глубоко внутрь, словно ледяной кулак, сжимающий сердце… А ошейник на шее — тот, что скручивал плоть молниями при малейшей попытке сопротивления, тот, который по приказу надсмотрщика заставлял тело выгибаться дугой, а глаза выпучиваться так, что они словно готовились вылезти из орбит — этот ошейник весил тяжелее, чем, наверное, Храмовая Гора. Но память работала. В темноте гребцовой палубы память работала отлично.
Всё началось с побега. Хотя нет, всё началось задолго до этого, во дворце Тиглата, где учитель преподавал магию, словно общался на настоящем языке насилия. Агаст помнил теплый камень стен и звук собственного тела, бросаемого на песок в главном дворе. Помнил, как Тиглат ходил вокруг него, обсуждая с двумя демонами мелкие недостатки его формы, его дыхания, его намерения. Или Наалия бин Сайях не демон? Дух — безусловно. Опасный дух земли, могущественный. Куда могущественнее самого Агаста. Но второй — Йессор’Ро’Сотх — он точно был демоном, духом Тьмы. Опасное и отвратительное существо, которое появлялось во дворце несколько раз. И которое было в Лэнге…
На моменте появления воспоминаний о темном мире зубы сжались, а мышцы напряглись особенно сильно. Тяжелое весло пошло легче, упрощая труд других двоих невольников, сидевших рядом. Агаст сидел на самом тяжелом месте — ближе к проходу. Невольники занимали места на лавках, спина начинала отваливаться почти мгновенно — спинки там не предполагались. Но дальше тяжелее всего приходилось тем, кого сажали на конец весла. Чем ближе к борту, тем меньше тратится сил. Начинает движение тот, кто сидит в конце лавки — на проходе. И держится за конец весла. Затем «подхватывает» центральный невольник, а уже дальше «ведет» крайний. Он лишь усиливает движение остальных, минимальная амплитуда, меньше движений, да и ударить такого плетью сложнее — надсмотрщики обычно отрываются на крайних гребцах. У Агаста до сих пор едва-едва зажили самые свежие кровавые следы. Именно его не жалели совершенно, хотя других крепких рабов старались все же бить не так страшно: они стоили денег. Особенно крепкие.
В нос ударили запахи. Их не было на корабле, они были в воспоминаниях. Агаст помнил запах серы и гари — последствия чар, которые учитель показывал на трупах, что лежали в углу комнаты. Точнее, перед Огненной Стрелой эти люди не были трупами… Зубы сжались. Несмотря ни на что, Агаст не стремился никого убивать. Он вообще считал всякую жизнь священной… Как и Сатьян Арсадруман — его предпоследний наставник из Храма.
«Ты думаешь, что боль калечит, — говорил Тиглат, пока его помощники приковывали Агаста к столбу. — Боль учит. Она учит страху. Страх учит послушанию. Послушание — вот что нужно тебе сейчас».
Агаст вспомнил двух рабов. Один кушит, второй местный — шумер. Оба не говорили на его родном языке. Кушит просто выполнял указания… Тиглат пару раз говорил врезать Агасту посильнее, чтобы проучить. Кушит бил. Жестко, с кровью. Но без эмоций. А вот шумер, пиная Агаста в живот, щерился так, словно его Раджой назначали. Урод.
Мышцы снова сжались. Заметив это, надсмотрщик размахнулся и врезал плетью. Шухан гордился тем, как виртуозно владел плетью. Он мог бить так, чтобы до спины долетал только кончик, оставляя даже не разрыв кожи, а рану, подобную следу от удара кинжалом. Словно кончик ножа воткнулся в кожу.
Сжав зубы, Агаст постарался не обращать внимания как на боль, так и на липковатое ощущение текущей по спине жидкости. На нем все очень быстро заживало. Очень. И даже многочасовой труд его не утомлял так сильно, как других. В какой-то момент боль в мышцах отступала, обращаясь своеобразным холодом. Словно он глубоко погружался в холодную воду. И вот уже он снова свежий, сильный. Это Шухана злило куда больше, чем то, что он иногда сбивался с общего ритма.
Сколько прошло времени? Семь месяцев? Может быть, восемь? Время текло вязко, словно мёд в холодной воде.
Побег произошел ночью, когда Тиглат уехал на встречу с вавилонским царём. Или не царем… Главой шумерской гильдии? Что-то типа Храма, только тут было одно отличие. Любовь к договорам с демонами. Продаже им человеческих душ. Что-то такое творили по преданиям эмушиты. И шумеры. И Тиглат. Агаст помнил пиршества в Лэнге, рабов, которые выращивались там вместо скота, помнил он и Йессор’Ро’Сотха — отвратительнейшее создание. Если бы их можно было судить… Только лишь судить по справедливости! И всех их следовало бы казнить. До последнего подонка.
Агаст тогда буквально почувствовал момент — ощущение, которое словно бы снизошло свыше. Может, это было послание отца? Отца, которого Агаст никогда не встречал, но чья кровь текла в его жилах холодной, ясной рекой. Позже это чувство окрепло. Агаст знал, когда цепь ослабевает на секунду, знал, когда охранник засыпает, знал, когда в борт корабля ударит следующая волна, знал, когда на него смотрят, когда не смотрят…
И в тот день он тоже без особых сложностей преодолел стену своей темницы. Он знал и те места, где защитные чары были слабы, где «учитель» еще не поставил их. Самое сложное было буквально прильнуть к охраннику из числа наемников. Агасту требовалось повторять все движения, идя у того за спиной в полуметре. Только так можно было обмануть наблюдательное поле дворца. Самые примитивные чары, но зато лежащие на всей территории. «Учитель» радовался, когда «ученик» проявлял интерес к его знаниям. Любым. И подробно отвечал на вопросы, включая и особенности защиты своего жилища. До последнего Агаст считал, что Тиглат просто издевается над ним. Тем страннее было то, что побег удался.
Первые три дня он шёл на юг, к морю. Его тело было сильнее, выносливее, чем у обычного человека — это тоже досталось ему от отца, от Энки, Варуны, чьё имя почиталось мореходами, торговцами и всеми обычными людьми. Он повелевал водами океанов, морей, рек и озер. Всеми водами земными. Но не небесными… Дожди Энки не насылал. Это он выучил у Тиглата назубок. Обо всем, что касалось его отца, Агаст слушал внимательно, запоминал с первого раза. Всегда.
Тем не менее, сколь бы он ни был вынослив, но усталость приходит ко всем. На третий день его настигли работорговцы. Он не заметил их сначала. Они были опытны — двадцать человек, вооружённые сетями и луками, копьями. Они знали, как ловить людей. Знали про магию и про тех, кто её использует. Они словно бы не первый раз охотились на мага, пусть и столь неумелого, как Агаст. И этим странностям он придал значение ведь не сразу! Только через месяц, вспоминая свою поимку, Агаст понял, что профессионализм работорговцев был слишком странен. С обычным отрядом из пары десятков человек он бы справился. Может, Тиглат прав? Может — он действительно немного туповат?.. Ладно, это уже мысли от отчаяния.
