иного дискурса в обществе. М. С., начав беспрецедентные реформы в сфере идеологии, разорвал, по Юрчаку, именно принцип авторитетного дискурса эпохи.
Интервью, которое снимает режиссер, лаконичные ответы М. С., его юмор, нежелание болтать мотивировано не только нездоровьем, но и сдержанностью и вместе с тем – свободой, и – одновременно – порой незаинтересованностью поведения, речи, реакций.
«Еще вопрос», – раздается из утробы дома. «А мне что», – не беспокоится Горбачев.
Стихи, которые М. С. читает, песни, которые запевает, и не менее важные паузы, цезуры в его присутствии на экране нарушают логику привычной авторитетности (авторитарности) исторического персонажа. Это радикально. Лишенная эффектов, музыкального напора (или подпорок), незамысловатая вроде бы картина представляет сложный образ М. Г., хотя на экране просто очень старый человек, с трудом встающий с кресла, пользующийся ходунками и лифтом, поднимающим его в спальню. Мощная независимая личность в слабой физической оболочке.
Юрчак подчеркивает, что с 1985 года М. С. строил свои выступления иначе, чем это было принято. «Он поднимал в них вопросы, которые можно сформулировать так: как нам изменить текущую ситуацию и почему меры, которые применялись до сегодняшнего дня, не дают результатов. Он не только не отвечал на эти вопросы, но давал понять, что ни он, ни партия этих ответов пока не знают. Более того. Горбачев ввел абсолютно новую тему в идеологический дискурс, заявив, что ответить на эти вопросы можно, только предоставив слово различным специалистам, не имеющим отношения к партийному руководству – управленцам, экономистам, социологам и даже обычным советским гражданам. Иными словами, ответы должны были быть публично даны в ином, неавторитетном дискурсе. ‹…› Идея о том, что в рамках авторитетного дискурса сформулировать решение проблем невозможно, привела к разрыву его замкнутой структуры. ‹…› Это был действительно процесс дискурсивной деконструкции позднесоветской системы, деконструкции ее символического порядка, которая произошла еще до того, как в стране начались значительные экономические или этические конфликты. И в этом заключались неожиданность, драматичность и красота той уникальной революции»[314].
Этот фрагмент книги Юрчака необходим для понимания документальной новации, которую интуитивно совершил Манский. Он и сам удивляется слишком приязненной реакции на фильм, повторяя, что «в нем нет ничего для захвата публики». Действительно, на первый взгляд, нет. Зато есть уловление сути личности М. С., исторического человека, существующего в кадре не в лучшей физической форме, которая его по-мужски совершенно не смущает, и частного человека, предлагающего режиссеру назвать фильм «Беседы с одним чудаком».
Манский (за кадром) настойчив. Горбачева в кадре не сбить. Если только ходунки убрать. Манский провоцирует: «Кто в России вас слышит?» Горбачев самоуверен: «Кто хочет, тот слышит». Манский уверенно заявляет: «Говорят, эпоха Горбачева рухнула». Михаил Сергеевич деконструирует: «Она только начинается». И читает стихи Пушкина из школьной программы про свободу.
М. С. в курсе давнего и нынешнего Zeitgeist. Знает, что за Сталина сейчас миллионные массы горой. Но и двадцать лет назад в фильме «Горбачев. После империи» он приводит данные соцопросов, по которым лучшее время закреплено нашими согражданами за Сталиным, Брежневым. Парадоксальная логика позднесоветской эпохи и постсоветской совпадает. Однако грядущую «эпоху Горбачева» эта логика не отменяет, предполагая и неожиданность ее появления, и латентное (ad marginem) наличие в текущей реальности. Об утопии речи нет. Только чутье и прапраопыт М. С.
На экране грузный отекший, с ссохшейся кожей рук и памятливый благородный человек, не зависящий от суждений о нем. В том числе и от мнений будущих зрителей этого фильма, который, как он говорит, надо сделать. Ведь силы на исходе. Откровенный – сокровенный – человек, не траченный, о чем бы ни говорил, сентиментальностью. «Я до сих пор не могу успокоиться после смерти Раисы. Смысла в жизни нет». И запевает украинскую песню. Без надрыва, без удрученья. И вспоминает: когда цветут хлеба, перепелки бесятся в любовном угаре. И открывает, что с женой жил в раю, а теперь – в аду. Но не жалуется и гордится, не ведая пафоса, что назывался «подкаблучником».
Как он ест крыжовник – руками, смакуя кисло-сладкие ягоды с большим удовольствием – отдельный номер. И не концертный. Не забыть его домашнего, прямо-таки телеологического тепла.
Как он треплется с котом, как общается, лаская шерстку, с собачкой на встрече Нового, 2020‐го года в семье старого товарища по горбачевскому фонду, запамятовать тоже трудно, потому что естественность – его первая и вторая натура, сбереженная сквозь счастливые годы и одиночество.
Манский снимает приезд режиссера Алвиса Херманиса, Чулпан Хаматовой и Евгения Миронова, собирающих материал для спектакля «Горбачев» на сцене Театра Наций. Они интересуются, какие песни пела мама, когда, где было первое свидание с Р. М. и прочими деталями воспоминаний. Херманис с увлажненными глазами, но бестрепетно признается, что его жизнь изменили родители и Михаил Сергеевич. А он как бы мимо партнеров говорит, что «перестройка убила Раису и меня». Миронов, сгруппировавшись, восклицает: «Вы поменяли ход истории». М. С. по-джентльменски парирует: «На этом можно закончить». Браво.
Склейка. Репетиция спектакля. Миронову накладывают маску Горби. Красят кисточкой родимое пятно. Артист учит речь, в которой Горбачев объявляет, что покидает свой пост. По тексту есть и фрагмент мемуара про чашку с положенным чаем. Она оказалась пустой. Не налили. Вышел срок заботы. Театральную хронику Манский монтирует с кладбищем, могилой Раисы Максимовны, куда приезжает М. С. Так режиссер соединяет давнишний уход М. С. с политической сцены – с предстоящим. Но грубостью такой монтаж не отдает. Его пластичность – драматическая, взрослая, длящаяся в панораме опустевшего дома. И – пока за кадром звучит мягкий голос Горбачева, читающего по-украински стихи о весне, которая возвращается, и про молодость, которая не вернется.
Вернемся к спектаклю Алвиса Херманиса в Театре Наций. На сцене – гримерка. Два столика, зеркала. Фотографии. Парики. Вешалка с костюмами и обувкой. Евгений Миронов, Чулпан Хаматова выходят с листочками – текстом ролей – будто на репетицию и примеряются к игре в классики. К преображениям прославленной пары. Голосом, пластикой, комментами друг дружке. «Чего дальше?»; «Не получается…»
Зажигается надпись у двери на сцену: «Тихо! Идет спектакль». И он начинается.
Это театр в театре. Кино про кино – тривиальный и почтенный жанр. Театр про театр – не менее. Простодушный прием, избранный Алвисом Херманисом, руководителем Нового Рижского театра и знаменитым европейским режиссером, предлагает зрелище наивное, трогательное и филигранное. Хит сезона обеспечен. Как некогда случилось с долгоиграющими «Рассказами Шукшина» с теми же звездами. Они с бродвейским блеском, вестэндской техничностью, русской удалью, спортивной гибкостью играли шепелявых стариков, дамочку с осиной талией, крутыми бедрами (толщинки в помощь), бесшабашную сплетницу, гуляку с самоубийственной стрункой и так далее в десяти рассказах. В «Горбачеве» Миронов с Хаматовой демонстрируют неловкость и
