Пламенев. Книга 4 - Юрий Розин

Седьмой удар прозвучал тише, но глубже. Одиночество в каменном логове, вонь смерти и мокрой шерсти. Осознание, что голос в голове, бывший опорой, умолк навсегда. И последние слова, ставшие клятвой: «Достигни такого величия, что мне и не снилось».

Восьмой — город. Какофония запахов, звуков, лиц. Давящая чуждость каменных стен. Первые подпольные бои: липкий пот, звон в ушах после удара, вкус победы, горьковатый от осознания ее ничтожности в большой игре. Пудов с его вечной суетой и алчными глазками. И пилюли — твердые, отдающие железом и дикостью. Первые глотки запретной мощи.

Девятый удар напомнил о Червине. Его кабинет, пропахший табаком и бумажной пылью. Его культя, которую он не скрывал. Его неожиданная, суровая опека, лишенная сантиментов, но от этого более ценная. И роль «сына», которую я принял не как милость, а как оружие и щит.

Десятый — бой в поле. Маг на Сердце Духа, его сабля, покрытая инеем. Глухой удар в бок и ледяной холод, сковывающий движение. И смерть Севы — глупая, быстрая, нелепая. Белое пламя, впервые разгоревшееся от ярости, отчаяния и горя.

Одиннадцатый удар принес с собой вкус дорогого вина и запах перегара. Игорь Буранов-Топтыгин. Его пьяная, развязная маска, сброшенная в один миг, и трезвый, холодный как сталь расчет, выглянувший из-под нее. Искушение властью, протянутое на блюдечке, и мой тихий, твердый отказ. Потому что я не мог иначе.

Двенадцатый удар — и перед глазами возник не образ, а ощущение. Аня. Ее испуганные глаза, уткнувшееся в мое плечо лицо. Легкость ее смеха. Теплое, простое, человеческое чувство, которое коснулось чего-то глубокого внутри и разбудило искру по-другому — не яростью, а тишиной.

Двенадцать ударов.

С моей встречи со Звездным прошло чуть больше полугода. Он упал с неба в лес у деревни двадцать шестого июня.

И за это время я прошел путь от забитого, бесправного парня, мечтавшего только о выживании, до того, кто стоит сейчас среди ревущей толпы празднующих. С силой, бушующей в жилах, с грузом долгов, целей, надежд и потерь, сплетенных в сложную, неразрывную сеть.

Я никогда не молился. В деревне тетя Катя, после особенно тяжелого дня, могла отлупить меня розгой, приговаривая, что так искупаю грех своей лени и неблагодарности. Хотя я почти всегда работал до седьмого пота, до темноты в глазах.

Несправедливость этих побоев, их бессмысленная жестокость, убили во мне еще в детстве любую веру в высшую справедливость, в то, что где-то там кто-то следит и воздает по заслугам. Но сейчас, в гуле затихающего колокола, под рев тысячеголосого «Ура!», я закрыл глаза и обратился.

Не к богу, в существование которого не верил, а просто к миру. К тому темному, равнодушному, огромному пространству, в котором все это происходило, происходит и будет происходить.

Дай, чтобы в этом году мне не пришлось больше никого хоронить из тех, кто стал близок. Дай сил выстоять, выдержать все, что уготовила мне судьба. Дай, чтобы я нашел, наконец, хоть какую-то нить, ведущую к ним. К Дмитрию и Анне. К моей правде.

Это была не молитва. Обещание, высказанное в собственной голове и брошенное во вселенную, как бросил бы камень в черную воду колодца, не надеясь услышать всплеск.

* * *

Новый год наступил. Крики «Ура!» сменились смехом, поцелуями, взрывами хлопушек, которые щелкали, как маленькие выстрелы. Еще около часа я бродил по окраинам площади, смотрел на жалкие фейерверки, которые пускали со стен, — снопы тусклых, быстро гаснущих искр, зеленых, красных, золотых.

Они не могли сравниться с падением звезды или с белым пламенем в груди. Мысли мои уже были не здесь, в этом шумном, пьяном, временном веселье.

Я не смог ждать до условленного часа ночи. Внутри поднималось нетерпение. Тупая, приятная, тревожная тяга где-то в солнечном сплетении, гнавшая меня вперед — прочь от шума, к чему-то простому и настоящему.

Подошел к лавке скобяных товаров и замер в глубокой тени напротив. Двухэтажное здание с потертой вывеской по большей части спало. Но в одном окне на втором этаже, где наверняка были жилые комнаты, ярко горели лампы — видимо, семья Ани праздновала именно там.

Было от силы половина первого, так что пришлось стоять довольно долго, прежде чем дверь со скрипом открылась, и вышла Аня, закутанная в тот же пестрый бурнус.

За ней вышел мужчина лет пятидесяти — коренастый, с широкими ладонями, торчащими из рукавов простой домотканой рубахи. Его лицо, освещенное слабым светом из приоткрытой двери, было серьезным, насупленным, с глубокой складкой между бровей.

Я пересек пустую темную улицу. Аня заметила меня первой, ее лицо озарилось быстрой радостной улыбкой, но тут же сменилось маской легкой паники.

Она что-то быстро, тараторя, сказала отцу, дернула его за рукав. Тот медленно повернул голову, и его тяжелый взгляд уперся в меня. Оценивающий. Недружелюбный.

— Доброй ночи, — сказал я, останавливаясь на почтительном расстоянии в три шага.

— Вот он, пап, — пролепетала Аня, ее голос дрогнул. — Это Саша. О котором я говорила.

Отец кивнул — резко, не меняя выражения. Складка между бровей стала еще глубже.

— Тимофей, — представился он. Голос был низким, хрипловатым, как бывает у тех, кто много курит или работает в пыли. — Так ты и есть тот самый, с площади?

— Я. Просто Саша.

— Просто Саша, — повторил он безо всякой интонации, будто пробуя слово на вкус. — Ладно. Откуда будешь? Кто родители? Где учился? Чем занимаешься, «просто Саша»?

Я приготовил ответы еще по дороге, пока шел сюда.

— Из детдома я. Никакого особого образования — только читать, писать, считать умею. Полгода назад меня взял на попечение хозяин одного трактира. Помогаю ему по хозяйству, с закупками, с охраной иногда, когда нужно груз сопровождать. Дела идут нормально. Живу отдельно, на свои деньги.

— Трактир? — переспросил Тимофей, прищурившись. — Какой?

— «Косолапый мишка». На Плотничьей, недалеко от реки.

Тимофей хмыкнул, кивнул. Не было похоже, что ему это название что-то говорило, но был шанс, что он потом наведается в трактир к Червину. Его взгляд скользнул по моей одежде — простой, но качественной, — потом вернулся к лицу.

— Родственников совсем никаких? Ни дядь, ни теть?

— Нет. Не помню. Бросили, когда был совсем мелким.

— А планы какие? — Он сделал паузу, давая вопросу повисеть в холодном воздухе. — На жизнь. И на мою Аню?

Аня, стоявшая чуть сзади, явно сгорала от стыда: ее лицо было пунцовым даже в полутьме. Я