бы уже решили, — сказал Марко. — Они пустили нас в порт. Они могли потопить нас на входе.
Повисло молчание.
— Зато у нас есть еда, — сказал один из матросов, Пьетро, самый молодой. — Еда нормальная. Мясо странное, но сытное. Каша — тоже странная и без соли.
— Они принесли соль сегодня, — добавил другой, Антонио. — Я показал жестами. Будто посыпал еду из щепотки. Они поняли. Через час принесли три разных... штуки. Одна была что-то вроде соли. Другая — какая-то горькая дрянь. Третья — обожгла мне рот, у меня текли слёзы, а стражник смотрел и делал вот как то так. — Антонио изобразил руками дёрганье ушей и подрагивание хвостом.
— Смеялся, наверное, — сказал Марко.
— Смеялся? Это у них смех?
— Один из видов. У них сложная система. Уши, хвост, звуки — это всё часть разговора. Тисса объясняла.
— Что мне не нравится, — сказал капитан, — так это то, что мы ничего не контролируем. Когда нас выпустят — решают они. Какие условия предложат — решают они. Куда нас поведут и с кем позволят говорить — решают они. Мы тут как груз, который ждёт таможенной оценки.
— Мы и есть груз, который ждёт оценки, — сказал Марко. — Они нас оценивают. Стоит ли с нами иметь дело.
— А если решат, что не стоит?
Марко помолчал.
— Тогда, я думаю, они посадят нас на корабль и отправят обратно. Они не хотят убивать без причины. Это противоречит их закону.
— Ты так уверен в их законе, — тихо сказал падре. — Ты знаешь этих существ три дня.
— Я знаю, что они кормят меня трижды в день и не бьют, — ответил Марко. — Для первого знакомства с народом, который двадцать семь лет назад видел, как наши соседи по виду снимали шкуры с их детей, это неплохой результат.
Тишина была долгой. Потом Джованни сказал:
— Хватит о высоком. Вопрос по существу: корабль цел?
— Насколько я могу видеть из окна — цел. Стоит в порту, на привязи. Они не тронули ни мачты, ни такелаж. Я вижу нашего святого Марка на корме.
— Хорошо. Если придётся уходить быстро...
— Капитан, — сказал Марко, — если придётся уходить быстро, мы не уйдём. Вы видели их корабли. Они быстрее, больше, и у них, судя по всему, есть те самые пушки, которую нам показали при первой встрече. Наш единственный вариант — договориться.
Лоренцо долго смотрел на него. Потом кивнул — медленно, неохотно.
— Договаривайся. Но если что-то пойдёт не так — я хочу знать первым, а не когда будет уже поздно. Первым.
— Будете знать.
На четвёртый день вместо Тиссы пришёл кто-то другой.
Пятнистый, среднего роста, с короткой золотисто-серой шерстью и зелёными глазами, которые смотрели так, словно видели сквозь кожу. Он вошёл в комнату один, без охраны и сел в кресло напротив, положив на колени плоский блокнот размером с книгу. Некоторое время он молчал, просто глядя на Марко. Уши его были неподвижны и направлены чуть вперёд. Хвост лежал вдоль бедра, расслабленный.
Латынь у него была заметно лучше, чем у Тиссы: плавная, с уверенными построениями, хотя те же «м» и «б» давались ему не легче, создавая тот же акцент, который Марко уже окрестил про себя "кошачьим"
— Salve. Я sharr-gorn-an. — Он помолчал, подбирая слово. — Оценщик. Я изучаю зрелость нышления. Ное иня — Керан. Керан Дашена-гарн Арла-кхрел-нарш. Ноя должность — sharr-gorn-an. Это одно и то же лицо, но разные роли. Ты понимаешь разницу?
— Понимаю. В Венеции тоже бывает, что один человек — и торговец, и сенатор, и отец.
Уши нарела чуть дёрнулись.
— Хорошо. Я фрилетел из Renel-ghrang-os, это недалеко отсюда, на островах. У нас там исследовательское фоселение. Неня попросили фрилететь, когда стало ясно, что вы здесь надолго.
— Прилететь? — Марко переспросил, думая, что ослышался.
— Да. На воздушном судне. Три часа фолета внесто дня на воде. — Нарел сказал это буднично, как венецианец сказал бы «приплыл на гондоле». — Но это не важно сейчас. Важно другое. Ты знаешь, зачем я здесь?
— Чтобы определить, опасны ли мы.
— Отчасти. Точнее: чтобы офределить, можно ли с вами заключать договоры, и будете ли вы их софлюдать. Это разные вещи.
В следующие дни Керан приходил каждый вечер. Он не задавал вопросов в лоб — вместо этого описывал ситуации, моральные дилеммы, конфликты, выборы, где не было правильного ответа. Марко отвечал, стараясь быть честным. Иногда нарел переспрашивал, уточнял, просил объяснить мотивацию. Иногда просто молчал и что-то отмечал на своём блокноте.
Один разговор врезался в память.
— Ты торговец, — сказал Керан. — Твой отец фродавал товары, которые фокупал дешевле. Если фокупатель не знал настоящую цену — это фроблема фокупателя, так?
— Это торговля, — ответил Марко. — Каждый должен знать цену тому, что покупает.
Нарел наклонил голову. Его хвост качнулся медленным, плавным движением, будто маятник.
— У нас есть слово для этого. Tsel-shlork. Наленькая ложь. Не обнан напряную, но сокрытие выгодной правды. Это не запрещено, но считается... невежливын.
— А прямая ложь?
Керан посмотрел на него с выражением, которое Марко начинал узнавать: спокойное превосходство, не презрительное, а скорее учительское.
— Почти невозможна у нас. — Он показал на свой нос. — Мы чувствуен запах. Страх, стыд, неуверенность, возфуждение — всё это имеет хинический след. Тело не умеет нолчать, когда разун лжёт. Людей расфознавать сложнее, но я учился этону. Ты, к фримеру, сейчас фахнешь тревогой, люфофытством и чем-то, что я читаю как надежду. Ты надеешься, что я сочту тефя достойнын доверия.
Марко ощутил неприятный укол — словно его раздели и осмотрели при свете дня.
— Да. Надеюсь. Потому что говорю правду.
— Я знаю, — сказал Керан. И в его голосе Марко не услышал ни капли сомнения.
На восьмой день Керан пришёл раньше обычного. Сел, положил блокнот на стол и помолчал. Потом сказал:
— Я закончил оценку. Хочешь знать результат?
— Да.
— Твой sharr-gorn — девять. Фо нашей шкале. Девять из двадцати четырёх.
Марко ничего не понял, и это, видимо, отразилось на его лице, потому что Керан продолжил:
— Sharr-gorn — это не ум. Не образование. Не знание. Это... — он поискал латинское слово, — зрелость. Спософность заключать договоры и софлюдать
