полыньи, с ходу толкнули в нее шлюпку, сели сами и налегли на весла. Шлюпка быстро неслась по разводью. Когда она ткнулась носом в лед, на снег первым спрыгнул одетый в ватник чернобородый человек. Он, кособочась, бросился к Панину.
— Пришли! — только и смог произнести он. Крепка обнял начальника за шею и, целуя в шершавые обветренные губы, заплакал.
А на станции радист не мог отогнать наседавшие мрачные мысли: «Дойдут ли? Доберутся ли до берега? Ведь…» Но об этом «ведь» не хотелось думать. Он вскакивал со стула, крупно шагал по крошечной рубке и злился на себя, на тухнувшую папиросу, на тесноту в рубке, где можно сделать всего лишь два шага. Потом вновь садился к аппарату и часами слушал тишину, ожидая весточек из ледового лагеря.
«Эмелин, — стучал аппарат, — сегодня в лагере без перемен. Ветра нет. Начинается отжим льда от берега. Все здоровы. Ждем помощи. Вечером со стороны берега видали ракету. Видимо, спасательная партия близко».
— Близко! — крикнул Смирнов, — наши подходят к лагерю…
Тревожно жили зимовщики. Они деятельно взялись за прерванную пургой работу, наверстывая пропущенное время. Но в мыслях каждого неотступно стояли якутяне и участники спасательной экспедиции.
Вечерами, после работы, все население станции собиралось в столовой. Приезжали луораветланы и, покормив собак, шли на станцию. Вместе с русскими они без конца пили чай, наполняя комнату терпким запахом пота, звериных шкур. Набивали махоркой железные трубки, и комната тонула в сизых облаках дыма.
Люди внимательно слушали радиста. Сима читал полученные из лагеря радиограммы, подробно разъясняя их. Все говорили о трудном пути, о торосах и разводьях, о смелости русских и луораветланов, ушедших на лед.
…Однажды к станции подъехала упряжка. С нарты сошел старик и, опираясь на плечо мальчика-каюра, направился к крыльцу.
— Откуда, зачем приехал? — встретил их Смирнов.
— Дело есть.
Смирнов ввел приезжих в столовую, принес чай. Старик сел на скамью, бережно ощупал чашку и неподвижным взглядом уставился на голую стену комнаты. Лицо его было желто и морщинисто, безжизненные глаза прятались в красных воспаленных веках.
— Ты слепой? — догадался радист.
— Да, — старик кивнул седой короткоостриженной головой. — Знаешь, зачем приехал?
— Говори!
— Я слышал, корабль погиб в море. Верно это? — начал гость. — Люди в большой беде: это злые духи взяли корабль, и люди должны умереть. Луораветланы и танги-тан пошли спасать людей, взятых духами. Шаман говорит, что духи накажут этих людей. Ваши люди приехали в тундру, к чаучу, просят продать оленей. Шаман говорит — нельзя продавать: духи сердиться будут, олени падут. Богатые чаучу не дают русским оленей. Я чаучу бедный: имею только сто оленей, много дать не могу. Шаман говорит: нельзя давать. А я думаю так: люди беду терпят; если придут на берег, им кушать надо, вот и надо помочь. Может, духи не будут сердиться?
Старик умолк, ожидая ответа. Смирнов тоже молчал: вопрос гостя застал его врасплох. Он не знал, что ответить старику.
— Сколько оленей дать? — спросил старик. — Три дам.
— Дай три, — согласился радист.
— Может, три мало, пять дам? — обернулся луораветлан к Смирнову.
— Давай пять, — кивнул тот, — пять лучше.
— Я семь дам, — решил старик, — приезжай в мою ярангу, я у камня кочую. Если шаман злых духов напустит, я приду сюда, поможете?
— Поможем, конечно, поможем, — привскочил со скамьи Смирнов. — Ты не бойся шамана, и духов не бойся. Зовут тебя как?
— Этэргын зовут. У камня кочую.
Этэргын уехал вечером. Вместе с ним уехал Козлов, чтобы утром вернуться с купленными оленями. А чуть позднее Смирнов ворвался в столовую и, ошалело размахивая руками, заорал:
— Прибыли! Все прибыли!..
К вечеру восторг встречи немного улегся. Якутяне, с аппетитом поглощая свежее оленье мясо, рассказывали о гибели корабля, о жизни в лагере, о походе. Поздно вечером в столовую вошел Этэргын и, присев к столу, вместе со всеми слушал рассказы моряков.
Потом промолвил, мигая веками незрячих глаз:
— Я привез двух оленей. Они там, у яранги, это жертва победителям духов.
— Победителям духов? — удивился Панин, — почему?
— Вы победили духов, тридцать зим назад взявших моего отца.
— О каких духах ты говоришь, старик?
Люди плотно окружили слепого.
— Я расскажу. — Луораветлан дослал железную трубку и закурил. — Долго говорить буду.
— Говори, говори…
— Хорошо… Это было давно, может, сорок зим назад. Я был мальчиком, и глаза мои видели солнце, белый снег, серых оленей и яркие цветы весенней тундры. Яранга моего отца стояла у моря, в стойбище Пнопельхен. Отец не имел оленей и жил как береговой. Весной лед уходит на север. У берега люди били моржей. Вместе со всеми били моржей мой отец и брат его Уманкай. Они были ловкими охотниками, добывали много зверя. Наша семья никогда не знала нужды. Мы запасали мясо на зиму для себя и собак. Часть добычи отец отдавал бедным ораветлянам стойбища. За это люди любили отца. Один не любил отца — шаман Рэтыргын: злой был шаман. Он требовал себе части добычи. Отец не любил богатого шамана, не давал ему мяса. И Рэтыргын задумал против отца злое дело. «Все равно, — говорил шаман, — я призову богов, и боги накажут тебя и Уманкая».
— Отец был силен. Он не боялся шамана. Но шаман погубил его. Раз отец и Уманкай ушли далеко по льду, к открытому морю. Ушли и не вернулись обратно. Они остались на ночь у полыньи, богатой моржами. Ночью с берега дул сильный ветер, и ветер унес их на льдине в море. Утром шаман ходил по стойбищу и говорил: «Духи наказали дерзких и непослушных. Злой дух Кели взял их к себе».
— Мы знали о большой силе отца и его брата: они были могучи, как моржи, и неутомимы, как медведи. Но охотники ушли на лед без байдары и не могли вернуться обратно.
«Они уже мертвецы, — говорил шаман, — их взяли духи, и теперь никто не может помочь им, не вызвав гнева злого Кели».
— Слушались люди страшного шамана. Все видели, как сбылось его предсказание, и боялись шаманова гнева. А дни шли. Сколько дней прошло тогда, кто знает?.. Однажды отец и Уманкай вернулись в стойбище: их льдину прибило к берегу. Они ползли по снегу к ярангам, умоляя о помощи. Их руки были черны и неподвижны, как плавник. На почерневших лицах лохмотьями висела обмороженная кожа. Мы хотели помочь охотникам. Тогда из своей яранги вышел Рэтыргын и грозно крикнул на нас: «Кто позволил вам гневать духов? Кто позволил отбирать у них жертвы? На ваши головы падет гнев Кели, и ваши тела поглотит черная болезнь. Идите в
