торжественной тишиной, голубыми просторами, величественной простотой, увлек опасной и трудной работой. «Вот где крепкие люди нужны!» — восхищался Ленька.
С тех пор ежегодно, весной, с первым судном, идущим на север, отправлялся и он. И с каждым рейсом влюблялся в Арктику больше и больше. Год назад, идя на Чукотку, Егоров твердо решил остаться там на год, а может быть и на два.
— Мотористом работать буду, — решил он, уделяя изучению мотора все свободное время.
Вынужденная зимовка не ослабила решения Леньки:
«Не поеду, — думал он, — весной в Уэллен и останусь работать на Чукотке…»
…Синее небо заметно посветлело. Льды и снега вспыхнули ласковой, нежной голубизной. Утих ветер. На востоке сильней и сильней разгоралась розовая заря.
Вахтенный выпрямился. Посмотрел на небо, на льды. Зевнул. И крепко стукнул кулаком по фальшборту:
— Не поеду! Слышишь? — крикнул он, обращаясь ко льду, покрывающему море. — Тут останусь. Мы тебе обломаем рога, проклятый!
Погрозив кулаком пламенеющим льдам, он вошел в кубрик, громко хлопнув дверью.
Стойбищу угрожал голод. Скудный осенний промысел сказался рано: в конце января опустели мясные ямы. Теперь даже собачий корм поедали люди.
До нового промысла было далеко: он начинается в мае, когда море сбрасывает ледяной покров, а к берегам приплывают нерпы и моржи.
Луораветланов успокаивало лишь присутствие парохода. Моряки часто делились с ними консервами, мукой и соленой рыбой. Обещали помогать и в дальнейшем.
Тайютэйкин долго болел в горячую пору промысла, и мясная яма его еще с осени была почти пуста. Но он ни к кому не обращался за помощью.
— Я лучший охотник стойбища, — говорил он своей жене, молоденькой черноглазой красавице Тайюцинтэнэ. — Пусть только приходит зверь, и мясо будет.
Зверя не было. С каждым днем возрастала угроза голодной смерти.
И Тайютэйкин решил итти за помощью на пароход…
Он вышел из стойбища на рассвете, чтобы к ночи добраться до парохода.
Ночь пришла густочерная. Косматые тучи плотно обложили небо, скрыв искорки звезд. Темнота казалась плотной, как стена.
На вахте снова стоял Егоров. Он еще с вечера заметил следы медведя возле парохода и ждал: может быть, ночью медведь подойдет к борту.
«Должен притти», — думал матрос, чутко вслушиваясь в темноту. На всякий случай он захватил на вахту винтовку и теперь крепко сжимал ее в руках.
У борта судна с вечера были высыпаны на снег два ведра камбузного мусора. Ленька кинул туда, для приманки, кусок пахучей трески. И ожидание не обмануло его: когда сквозь косматые облака ненадолго выглянул усеченный диск луны, Ленька увидел огромного серебристого зверя. Медведь осторожно, тенью подкрадывался к мусору и вскоре замер возле приманки.
У Леньки бешено стучало сердце. Голодный медведь, жадно чавкая, жевал треску. Забыв об опасности, он рылся в мусоре. Егоров крепко прижал к плечу приклад винтовки и надавил курок.
Вместе с выстрелом медведь взревел и метнулся от парохода.
— Ранил, — радовался Егоров, — далеко не уйдет!
— Надо итти за ним, — поддержали разбуженные выстрелом товарищи.
Едва дождавшись утра, четверо моряков, захватив винтовки, пошли по звериному следу. Осторожно продвигаясь вперед, они всматривались в торосы, в провалы под ропаками. Судя по следу, зверь, истекая кровью, несколько раз останавливался, присаживался отдохнуть и снова брел дальше.
У высокого тороса кровавое пятно было особенно велико. Видео зверь долго лежал тут, а потом с трудом взобрался на вершину большого тороса. По медвежьим следам люди вскарабкались на льдину, осмотрелись и… замерли: внизу, у подножья тороса, лежал человек, а невдалеке от него — огромный зверь.
Матросы скользнули вниз, подошли к трупу и узнали охотника Тайютэйкина.
Он лежал, вытянувшийся и напряженный, разбросав судорожно скрюченные руки.
Медведь лежал на боку, уткнув окровавленную морду в передние лапы. Возле уха у него чернела рваная рана от пули, а под левой лопаткой торчала рукоятка чукотского кожа. Человек и раненный зверь убили друг друга.
Без хозяина яранга Тайютэйкина стала мрачной, молчаливой. Нерпичий жир у Тайюцинтэнэ выгорел. Из трех жирников яранги едва теплился один, скудно освещая неприветливый полог. Женщина куталась в старые негреющие шкуры, часами не сводя глаз со слабенького огонька.
Даже когда стойбище огласилось лаем чужих собак и дикими криками человеческой радости, Тайюцинтэнэ не вышла из полога.
Бесстрастно встретила она луораветлана соседнего стойбища.
Пришелец говорил:
— В фактории узнали о голоде. Двенадцать нарт нагрузили мясом, мукой. Привезли сюда. Фактория пришлет еще, голода не будет.
Гость подождал ответа, но, видя, что женщина не слушает, покинул ярангу…
…Когда наступил голубой вечер, из яранги медленно вышла Тайюцинтэнэ и побежала к морю.
Вахтенный вздрогнул: в серебряных потоках лунного света к судну быстро приближался человек.
— И чего их чорт носит?.. — выругался Егоров. — Мало им одного: хотят, чтобы еще кого-нибудь медведь задрал.
Человек подошел к кораблю, постоял, разглядывая трап, и осторожно полез на палубу.
— Тайюцинтэнэ! — удивился Егоров.
— Моего мужа убил умка… Мне в Уэллен надо…
— Ну, и вали в Уэллен. Чего ж сюда притопала?
— Собак нет, ничего нет… Тут буду… Лед уйдет, пароход тагам Уэллен, и я тагам Уэллен.
Она заискивающе и тревожно взглянула на Егорова.
— Ах, так! — понял Егоров. — Это с капитаном надо…
…Капитан согласился:
— Как ей одной остаться? — говорил он на совещании команды. — Мужа нет. На берегу не очень густо с едой… Не объест она нас. Хватит и нам, и ей.
Тайюцинтэнэ отвели каюту. С ней приветливо обращались все ребята, в особенности Егоров. В смерти ее мужа он чувствовал некоторую вину за собой: ведь он не убил, а только ранил медведя, встретившего Тайютэйкина.
Молодая чукчанка, раньше пугливая и дикая, на судне ожила. Глаза ее чаще загорались девичьим блеском, приветливым стало лицо.
— Дочка, — звал ее капитан, — дочка, нравится тебе у нас? Хорошо?
— Коросо, — смеялась Тайюцинтэнэ, морща у крошечного носика нежную матовую кожу.
Дни росли, набухая светом. Утрами восточный край горизонта все раньше и раньше разгорался кровавым костром зари. С каждым днем по небосклону все выше и выше карабкался рыжий солнечный диск.
Укорачивалась синяя пурговая зимняя ночь.
Приближалась весна.
Люди на пароходе бодрее коротали дни в спешной работе по ремонту судна. Долгие вечера незаметно проходили в песнях, плясках, веселых беседах.
В игры, в работу и отдых команды вошла Тайюцинтэнэ. Она выучилась петь, и хоровые песни матросов от звонкого голоса, от журчащих картавостью слов ее стали нежнее и задушевнее.
Рано-рано, еще до рассвета, Таня (так сократили ребята ее трудное имя) начинала хозяйничать в камбузе: чай кипятить и готовить завтраки.
Днем, засучив рукава, она помогала повару.
— Клад, а не дочка, — хвалил ее
