седоусый и ворчливый повар Семеныч.
…Все чаще с Таней беседовал Ленька: рассуждал об Уэллене, о жизни в нем. Все позже они засиживались по вечерам…
Ночи стали совсем короткими: два-три часа. Лед уходил на север. Наступила весна.
В тихое розовое утро из трубы судна повалил густой сизо-черный дым. Машина четко, настойчиво застучала, а на палубе раздались голоса:
— Домой! Домой!..
Вокруг корабля лоснилась тяжелая мрачно-свинцовая вода, а за кормой, вздыбленная винтом, она пенилась, как ярость.
…Промелькнула еще одна короткая голубая весенняя ночь. Вместе с рассветом корабль пришел в Уэллен.
…Гудок парохода был густ и сочен. На берегу, у шлюпки засуетились люди.
— Прощайте, ребята! — Ленька пожимал руки товарищей. — Счастливо топать домой!
Прощалась и Тайюцинтэнэ. Шлюпка отчалила.
— Бывайте здоровеньки! — кричали с нее ребята. — Счастливо жить вам!..
Ленька и Таня стояли на берегу. Громко взревел пароход. Вскоре он скрылся за горизонтом, а на берегу все еще стояли двое людей, не отрываясь глядя на море. Потом, посмотрев друг на друга, они улыбнулись и взялись за руки.
— Пошли? — спросил Ленька, обнимая Таню за плечи.
— Тагам, — согласилась она. И по-русски добавила: — домой…
СИЛА БЕРЕГОВЫХ
Привязав к жерди собачью упряжку, Тэнэро бросился к яранге. Рывком подняв входную шкуру полога, он крикнул:
— Уликай дома?
Старая Укуга сердито взглянула на пришельца и не-спеша проговорила:
— У моря Уликай.
Тэнэро круто повернулся, выбежал из яранги и большими скачками понесся но косогору. У моря копошились люди. «Байдару чинят», — догадался Тэнэро. Матово-желтое лицо его болезненно перекосилось от нетерпения и тревоги. Он зло выдергивал из снега вязнувшие ноги и тяжело дышал. На половине косогора он споткнулся и клубком покатился под уклон к морю.
— Уликай! — хрипло выкрикнул он, встав у подножья косогора, — Уликай, я к тебе…
— Тэнэро! — удивленно закричали луораветланы.
Глядя на пришельца, облепленного мокрым снегом, они хохотали, хлопая друг друга по спинам и скаля желтые прокуренные зубы.
— Чего приехал? — спросил Уликай, шагнув к Тэнэро.
— Тут не скажу, — стрельнув взглядом в хохочущих, буркнул Тэнэро.
— Тут все свои, колхозники. Говори.
— Большая беда у нас, — неестественно громко крикнул пришелец: — чаучу поехали в тундру за оленями… Резать хотят…
— Как резать? Кто хочет резать? — схватив Тэнэро за ворот кухлянки, холодно, точно шипя, выдавил Уликай.
Люди разом посуровели, умолкли, мохнатым кольцом окружив Тэнэро и Уликая. Пришелец, с трудом переводя дыхание, спешил объяснить страшную весть:
— Все хотят резать… Рыркай велел. Говорит: скоро будет мор олений.
— Рыркай? — удивился Уликай. — Почему шаман в тундре очутился?
Тэнэро растерянно пожал плечами.
— Кто знает? Рыркай приехал утром, велел собрать всех луораветланов. Шаманил и кричал: духи велят резать оленей, мор будет, стадо падет, и люди падут, если оленей не вырежут… Люди испугались и побежали в тундру за оленями…
— Где резать хотят? — спросил Уликай, — в тундре?
— Нет, Рыркай велел гнать оленей в кочевье.
— Идем в стойбище! — крикнул Уликай и бросился к косогору.
За ним побежали остальные. В стойбище стали быстро ловить и запрягать собак.
…Стрелами вылетели упряжки из стойбища. Собаки, взвизгивая под ударами кнутов, неслись, словно не касаясь лапами снега. Каюры крепко держались за луки нарт и остервенело гнали псов. За нартой Тэнэро, не отставая, мчалась упряжка Уликая. Сзади, гуськом, держались еще четыре нарты.
День угасал; небо серело, и лишь на западе, словно огромная пасть неведомого зверя, скалился красный закат. Вспыхнули первые робкие звездочки. С каждой минутой сгущались сумерки.
До кочевья оленеводов оставалось немного. Каюры все так же бешено гнали собак, но с приближением к стойбищу их стало охватывать беспокойство.
— Опоздаем, — бормотал Уликай, — порежут оленей, порежут…
Собаки передней упряжки дико рванули вперед, оглашая тундру исступленным хриплым лаем. Захлебываясь и подвывая, ответили им остальные.
— Кровь чуют! — понял Уликай, напрягая зрение.
Впереди, точно болотные кочки в покрытой ягелем тундре, торчали верхушки яранг. Через минуту упряжки врезались в плотную стену оленьего стада. Олени пугливо бросились в стороны.
В средине стада толпились люди, жестикулируя и крича. Они даже не заметили приезда нежданных гостей. Уликай широкими плечами растолкал крайних. Те расступались, не глядя на него.
В центре, у входа в ярангу, горел небольшой костер. Свет его слабыми бликами скользил по почерневшему от крови снегу, по нерпичьим торбасам луораветланов, образующих плотный круг. На снегу, судорожно дергая стройными ногами, лежала важенка[11]. Живот ее вздымался огромным холмом, а из разорванного ножом горла с хлюпаньем хлестала кровь.
— Тащи! — выпрямился человек, стоявший над важенкой. — Давай другого!
К важенке бросились люди, накинули ей на задние ноги аркан и быстро потащили из круга. Другие, крича, волокли к костру упиравшегося оленя.
Человек, отдавший распоряжение, торопил их, размахивая окровавленным ножом. Приезжие узнали в нем шамана.
— Рыркай! — крикнул Уликай и шагнул к костру.
Шаман, пьяный от крови и радости победителя, непонимающе взглянул на пришельца. Глаза его были хмельными, свет костра отражался в них зелеными хищными огоньками. Но в следующее мгновение глаза потускнели:
— Уликай, — испуганно прошептал шаман, отступая на шаг. — Ты зачем приехал?
Рыркай осунулся и опустил глаза под упорным взглядом Уликая. С него разом слетели и возбуждение и решимость. Шаман пугливо оглядывался, как бы ища сочувствия и защиты у сгрудившихся кругом людей.
— Я в гости приехал, в колхоз, — веско, разделяя слова, ответил Уликай. — А ты зачем здесь?
Шаман молчал. Отходя от Уликая, он сжимал в руке кож. С кончика лезвия ножа падали яркие от костра капельки крови.
Из толпы выпрыгнул седой старик Тынако и задорно спросил Уликая:
— А тебе зачем знать?
— Мне? Мне все надо знать, — спокойно и твердо ответил Уликай, искоса поглядывая на шамана.
Тот сжал нож и кинулся к нему. Над головой блеснуло лезвие, но Уликай цепко, на лету схватил липкую от крови руку шамана, с силой повернул ее и резко рванул на себя. Напряженная тишина огласилась диким нечеловеческим криком. Рыркай упал, прижимая к телу вывихнутую руку. Луораветланы заволновались. Руки людей привычно потянулись к поясам, где висят острые и быстрые на расправу ножи. Шаман хрипел и плевался, выкрикивая заклинания.
«Убьют», — подумал Уликай.
Он быстро нагнулся, схватил пригоршню окровавленного, пропитанного оленьей мочой снега и набил им полный рот шамана. Рыркай вскочил, отплевываясь и стирая с лица снег.
— Не вкусно? — засмеялся Уликай.
Шаман плевался обильно и густо, по щекам его текли слезы. Вместе с Уликаем засмеялись его спутники, засмеялись и чаучу, забывшие о ножах.
Тэнэро созвал всех колхозников в свою ярангу. Люди вплотную набились в большой полог председателя, покуривая трубки.
У жирника сели береговые.
