Широкоплечий Уликай на голову возвышался над остальными. У выхода, окруженный плотным кольцом стариков, понуро сидел Рыркай, придерживая у груди, как ребенка, вывихнутую руку. Он жался в угол, стараясь укрыться от насмешливых взглядов береговых.
Колхозники тревожно шептались, поглядывая на молчаливых гостей. Осторожно пробираясь среди чаучу, к Уликаю подошел Тэнэро.
— Начнем? — усаживаясь, шепнул он.
Уликай утвердительно кивнул головой.
— К нам приехал Уликай, председатель колхоза береговых, — начал Тэнэро. — Скоро будет весна, береговые ладят байдары к весеннему промыслу. Уликай просит оленей им дать, а они, когда промысел кончат, жиром отдадут.
— Завтра много мяса будет, дадим, — проговорил кто-то.
Уликай желтым пальцем поправил огонек в жирнике и тихо проговорил:
— Ваш председатель правду сказал. Нам нужно мясо. Вы оленей режете. Мяса мы много возьмем — людям, собакам. На берегу два новых колхоза есть, им тоже мясо нужно. Можете дать?
— Ладно, — загалдели чаучу, — дадим! Сколько надо?
— Много просить буду. Сколько дадите?
Сдерживаемый шопот усиливался. Нарастал гул голосов. Уликай подмигнул Тэнэро.
Рыркай быстро наклонился к уху Тынако и возбужденно зашептал что-то. Старик махнул рукой:
— Пусть много берут, все равно падеж будет.
— Хорошо, — хитровато подтвердил Тэнэро и чуть приподнялся, садясь на корточки, — дадим, много дадим, как Тынако говорит. Нам оленей не надо: дохнуть будут.
И он продолжал:
— Шаман говорит: «Мор будет, олени подохнут». Мы так сделаем: у нас девять сотен оленей. Уликай своему колхозу просит две сотни, колхозу Инчоу — две и Пнопельхенскому — две. Шесть сотен просят береговые. А у нас останется три, — закончил Тэнэро, поднимая руку с тремя растопыренными пальцами.
— На чем возить будете так много? — удивленно развел руками Тынако.
— Мы не будем возить, — возразил Уликай, — утром погоним оленей к берегу, в стойбище зарежем.
Шаман заволновался. Он горячо шептал на ухо то одному, то другому старику, но те отмалчивались, боясь пропустить интересный разговор.
— Дадим шесть сотен? — громко спросил Тэнэро.
— Подожди! — строго перебил Уликай. — Мало шести сотен. Отдайте мне все стадо: у Сердце-Камня чаучу недавно сошлись в новый колхоз, у них мало оленей, и мы отдадим им остальные три сотни.
— Нельзя! — вскочил Рыркай. Высокий и костлявый, он нелепо размахивал здоровой рукой и обильно брызгал слюной из круглого толстогубого рта. — Нельзя! Духи явились мне ночью, велели сказать чаучу, чтоб резали всех оленей. С юга идет страшный мор, он скосит все стада в нашей тундре и будет косить людей, как оленей.
Рыркай спешил выкрикнуть больше пугающих слов. Он с каждой фразой повышал голос, и говор его переходил в сплошной заунывный вой.
Уликай рассмеялся нарочито громко и крикнул, перекрывая шаманий вой:
— Опять захотел снега с мочой, Рыркай? Сейчас принесу, накормлю, если хочешь…
Взрыв веселого хохота береговых покрыл последние слова их вожака.
Шаман осекся и, кривя губы в жалкую гримасу, почти прошептал:
— Подохнут олени, все подохнут!..
— Не подохнут у нас, — сердито оборвал Уликай и, обращаясь к чаучу, продолжал: — Вы боитесь, что подохнут олени, хотите резать их. Вас мало, не съедите девять сотен. И мясо попортится. Оставьте сотню себе, остальных мы утром погоним к берегу.
— Сотню? — переспросил Тынако. — Мало сотни: съедим, а потом что?
— А потом что? — закричали в толпе. — Какие мы чаучу без оленей?!
В углу, у входной шкуры, послышалась возня. В полог пахнуло холодом из приоткрытого выхода, в который нырнул человек.
— Рыркай ушел, — сказал один из стариков.
— Куда? — закричали кругом. — Позови его!
Старик вышел. Люди, ожидая шамана, умолкли, задумались. Многие закурили, изредка перебрасываясь скупыми, негромкими фразами. Рыркай не возвращался. За тонкими стенами полога послышался собачий лай, потом скрипнул снег под полозьями невидимой нарты. В полог вернулся старик и, моргая веками глаз, подавленно заговорил:
— Рыркай уехал. Ругал чаучу, ругал Уликая, грозил мор наслать на оленей.
Уликай усмехнулся.
— Что же ты не остановил его?
— Я говорил: останься, но он уехал.
— Ладно, — прервал Тэнэро, — без него обойдемся… Так как же, будем давать оленей? — спросил он, помолчав.
Чаучу не отвечали, пряча друг от друга глаза.
— А плохо одной рукой собаками править, — задумчиво проговорил Уликай. — Тут ему и духи не помогут, как не помогли меня убить. С одной рукой не каюр…
— Берите завтра оленей, Уликай! — решительно проговорил Тэнэро.
— А мы как? — донеслось из дальнего угла.
— Переходите на берег, на промысел, — предложил с улыбкой Уликай. — Только в колхоз мы вас не примем: трусы вы, шамана боитесь. Таких нам не надо.
— На берег! — удивились люди. — На берег не пойдем, мы — чаучу.
— Какие же вы чаучу, если оленей порежете? Без оленей — не чаучу. Шамана боитесь, а он сам вас боится, от вас удрал.
— Не будем резать! — вдруг закричал Тынако, и седая голова его затряслась, точно ее дергали за невидимую ниточку. — Отдать оленей, а самим голодать? Тэнэро, ты председатель, скажи, что не дадим оленей. Чего эти люди пристали к нам?
Подавляя улыбку, Тэнэро встал, чтобы скрыть от колхозников радостный блеск своих глаз. Он помолчал, выжидая, пока утихнет гул встревоженных голосов. Потом строго, словно делая выговор Уликаю, заговорил:
— Мы не дадим оленей. И резать не будем. Рыркай не запугает нас.
— Совсем не дадите? — притворно забеспокоился Уликай.
— Пусть люди скажут, — садясь на место, ответил Тэнэро.
— Десять дадим, — рассудительно сказал Тынако, — больше нельзя.
— Мало десять, — возразил Тэнэро, — можно и двадцать дать, да скажем спасибо, что помогли нам спасти стадо.
…Полог быстро опустел. Чаучу спешили уйти, боясь, что береговые передумают и запросят больше.
БОЛЬШАЯ РАДОСТЬ
Спутнику в Арктике,
хорошему другу —
комсомольцу Саше Погосову
Сквозь маленькое окошечко со стеклами, покрытыми толстой ледяной корой, в комнату ярким потоком хлынули солнечные лучи. Они расплескались жгучим золотом по серому полу, по стенам, оклеенным выцветшими обоями, по низенькой деревянной кровати.
На кровати спал человек. Лицо его было желтым, скулы и нос блестели, покрытые мелкими росинками пота. Черные волосы спадали на лоб, нависая над стрельчатыми бровями. Синие веки плотно закрывали глаза, а от ресниц на щеки ложились длинные тени.
Веки дрогнули от яркого солнечного света. Человек открыл глаза и сел:
— Таня! Танюха…
Никто не ответил. Окинув комнату сонным взглядом, человек болезненно потянулся:
— Ушла Таня. В школу.
Он осторожно, с усилием взбил подушку и снова лег. Над головой белела записка, приколотая булавкой к деревянной спинке кровати. Человек по слогам прочел ее, видя буквы перевернутыми.
«Коля, я ушла в школу, на уроки. Завтрак в печке. Никуда не ходи. Ты плохо спал: бредил. В перемену попрошу ребятишек сбегать за доктором. Таня».
— Это ты
