напрасно, — слабо улыбнулся больной: — к доктору я сам дотопаю.
Он повернулся на бок, лицом к освещенному солнцем окну. Пошарив под подушкой, вытащил папиросы и спички. Огонь спички, колеблясь и вздрагивая, растворялся в солнечных лучах. Пальцы, державшие спичку, дрожали вместе с огнем.
— Ишь, трясется, — усмехнулся человек, глубоко затягиваясь дымом. — А Танюха напрасно не разбудила. Она…
Он не договорил: душил судорожный, отрывистый кашель.
Наконец кашель утих. Человек чуть потянул в себя воздух сквозь крепко сжатые зубы. Он не дышал глубоко, опасаясь нового приступа кашля. На щеках ярко вспыхнули пятна румянца. С кровати бессильно свисла рука. Окурок выскользнул из размякших от слабости пальцев и шлепнулся на пол.
— Права Таня, — чуть шевеля синими губами, прошептал больной. — Плох я, здорово плох…
…Он закрыл глаза. Спутались мысли. Цепляясь друг за друга, они громоздились торосами и постепенно скрывались в тумане.
…Как ярко светило тогда весеннее чукотское солнце! Искристые потоки его лучей заливали черные береговые скалы. Скалы теряли свою холодную угрюмость и враждебность.
Море казалось бескрайным в своей чарующей голубизне. Ласковые волны нежно лизали желтый, усыпанный галькой берег.
Пароход был ярок и весел. Сизый дым из его трубы плыл в голубую высь. Матросы, дружно гребя, носились на беленькой шлюпке между судном и берегом.
Как здоров был тогда веселый и черноглазый комсомолец Колька Малев. Он приехал на Чукотку, имея багажом в затрепанном чемодане шесть алых томиков Ленина, немного белья и всякой мелочи, которую трудно достать на далеком севере. Но зато небольшое количество багажа с лихвой покрывалось избытком энтузиазма, всесокрушающей молодостью и желанием много-много работать. Вместе с ним приехала Таня — жена, такая же звонкоголосая и веселая, кипучий друг и помощник.
Вместе решили они работать на севере: он, по путевке крайкома, — в рике, она, как всегда, — в школе. И работали много и жадно, с ненасытной страстностью молодости.
…Часто зимой заставала Малева в дороге пурга. Сквозь плотный, словно мех оленьей шкуры, снег седоку не видно было собак в упряжке. Острые снежные иглы пурги леденили лоб, нос, губы и щеки. В теплых нерпичьих рукавицах ныли от боли замерзавшие руки.
На нарте обычно ездили вдвоем: инструктор райисполкома Малев и знающий местность каюр-луораветлан. Впереди нарты, повизгивая, неслись кудлатые собаки. Шумела пурга. Люди не знали, что делается в трех шагах впереди нарты. Только собаки уверенно шли сквозь мятущуюся ночь: шли, чуя запах жилья и корма. И приходили туда, куда нужно, вызывая удивление даже у привычных к пурге луораветланов. Люди уговаривали путников не ехать в пургу, переждать ее в теплом пологе. Но Колька смеялся:
— Ничего, друг! Собаки хорошие, довезут. Лучше скажи, как дела с промыслом. Артелью, ведь, промышлять будете? А припасы есть?..
И, если настаивали, навязывая свое гостеприимство, Малев сердился:
— Нет, друг! Спать хорошо, а ехать лучше. Ведь там, в стойбищах, ждут меня, знаешь? Ехать надо, ехать.
Упряжка снова неслась в пургу, в бездорожье. Секунды сливались в минуты, часы — в сутки. Остановки в стойбищах были коротки, но сладки возможностью крепкого сна: пока заменяли собак и кормили их, можно было часок вздремнуть. Пурга сменялась затишьем и снова пургой, дни в бешеном беге неслись мимо Колькиной нарты, и дело, порученное Малеву, всегда бывало выполнено задолго до срока.
А теперь? — Колька, очнувшись от воспоминаний, с улыбкой открыл глаза.
— Теперь многое, очень многое сделано, — громко и ясно произнес он. — Два года ушли не даром. И не даром проделаны тысячи никем не мерянных миль по снежным просторам Чукотки.
Он приподнялся на локте и посмотрел в окно. Лед, обложивший стекла, горел искристым пламенем приближающейся весны.
— Чахотка!..
Николай усмехнулся косо — одними губами:
— Ничего, теперь скоро и море откроется, придут пароходы. Посмотрим, гражданка смерть, чья еще возьмет?
Окна риковской комнаты были маленькие — чуть побольше носового платка. Мутные стекла их перекрещивали серые палки деревянных рам. И, хотя окон было три, дневной свет проникал в комнату серо-голубой и тусклый.
Стол, две табуретки да заполненный бумагами шкаф — вот и вся обстановка комнаты.
За столом сидел Колька Малев. Он задумчиво перебирал лежавшие перед ним бумаги, ожидая, пока рассядутся на полу и успокоятся наполнившие комнату люди.
Маленькая комната с трудом вместила в себя всех посетителей. Собралось двадцать четыре человека: весь комсомольский коллектив стойбища. Обычно шумные и веселые, ребята сидели спокойно, стараясь не шуметь. Лишь изредка, вполголоса обменивались они скупыми фразами.
В углу кто-то чиркнул спичкой, прикуривая. На него разом зашикало несколько человек:
— Брось курить!
— Выйти не можешь! Иди курить на двор!
— Не кури тут! Кольке и без тебя тяжело.
Закуривший, обжигая пальцы, приплюснул огонек папиросы. Малев, улыбаясь, поднял голову от бумаг.
— Ничего, ребята, курите! Мне не мешает это.
Он пробежал взглядом по лицам молчаливых товарищей. На него в упор, не отрываясь, смотрело двадцать четыре пары глаз. И Колька, не выдержав их тревожного вопроса, опять уткнулся в бумаги. «Чего они?» — невольно подумал он, еще ниже нагибаясь над столом. Не любопытство, не ожидание увидел он во взглядах товарищей: в них сквозили любовь, тревога и боль за него, за их Кольку Малева. Сколько пережито вместе, сколько славных, незабываемых дней и ночей провели они, работая в стойбищах, в ярангах, на промыслах! Ведь только два года назад многие не были еще комсомольцами и впервые услышали слово «колхоз». И кого, как не Кольку, любить им?!
Колька почувствовал, как к горлу его подкатывает мягкий, но до боли досадный комок. На чистый листок бумаги, в котором он тщетно искал отсутствующие буквы, упала досадная капля. «Дурак, — обругал он себя. — Распусти еще нюни, оболтус». И, подавляя минутную слабость, он поднял голову.
— Весна пришла, — тихо произнес он и медленно, с передышками, покашливая, продолжал: — через двадцать солнц кончаем промысел песца. Нужно к приходу парохода собрать по району пушнину. Факториям нехватает людей. Мы все должны разъехаться по стойбищам, помочь промышленникам сдать пушнину, снабдить их припасами, пока держится санный путь. Я тоже поеду.
— Нет, ты не поедешь! — перебил Кольку звонкий девичий голос.
— Почему? — удивленно поднял он брови.
— Вернее, поедешь, — ответила чукчанка Катано, подходя к столу, — но поедешь на юг, на Большую землю, с первым же пароходом, лечиться.
— Правильно! — закричали ребята, вскакивая с мест и окружая своего секретаря.
Несколько пар крепких рук тепло обняли его, жали его худые и потные ладони и нежно гладили по вздрагивавшей от кашля спине.
— На юг, Коленька, на юг поезжай. Тебе там лучше будет. А мы каждый день будем тебе писать о своей житухе. На юг!..
…Николай
