стрелял? По какому случаю?
— Это я стрелял, — донеслось из-под земли. — Просил веревку, пустили змею. Я убил ее метким выстрелом. Тащите ее за хвост, а я ухвачу за голову.
— Раз-два — взяли! — сами себе скомандовали пожарные и дружно принялись тащить брандспойт, который Свирепый Охотник принял за змею.
Раз-два, взяли! — сами себе скомандовали пожарные и дружно принялись тащить брандспойт, который Свирепый Охотник принял за змею.
Наконец Свирепый Охотник был возвращен из-под земли на землю. Надо сказать, что вид у него был весьма печальный. Мясистый нос был ободран, распух и стал еще мясистее. Шляпа с петушиным пером осталась в яме, а на сапогах сверкала черная жижа, будто он и в самом деле походил по болоту.
— Может, полить вас из брандспойта? — предложили пожарные.
Свирепый Охотник сверкнул глазами и сердито сказал:
— Грязь украшает настоящего охотника. Вперед! За мной! За Львом!
И он зашагал по следу.
Леша и Лев вышли из города и двинулись по шоссе. Они так устали, что уже не могли бежать. Из соседних лесов робко выглядывали зайцы, лисы, лоси, медведи. Они смотрели на Льва с любопытством и страхом и шепотом спрашивали друг друга:
— Откуда взялся Лев? Как он попал в наши края?
Одни говорили:
— Очень любопытно!
Другие говорили:
— Очень опасно!
Третьи молчали. Присматривались. Принюхивались. Выжидали, что будет дальше.
А дальше по шоссе проехала машина-фургон с надписью: «Хлеб». Лев поднял лапу, Леша поднял руку. Машина остановилась. Из кабины выглянул паренек в кепке, сдвинутой на самый затылок.
— Лев настоящий? — спросил он.
— Настоящий, — ответил Леша.
— А не врешь?
— Честное пионерское.
Тогда паренек спросил:
— Можно его погладить?
Леша сказал:
— Можно!
Паренек все же не стал гладить Льва, а спросил:
— Вам куда на до-то, ребята?
— На аэродром! — хором ответили Лев и Леша.
— Прыгайте в фургон! — скомандовал паренек. — Я порожняком еду.
Лев и Леша открыли дверку темного фургона и мгновенно забрались внутрь. В фургоне было темно и вкусно пахло свежим хлебом. Друзья уселись на пол. Машина помчалась вперед.
Через час к этому месту подошел Свирепый Охотник. Львиные следы оборвались. Куда девался Лев? Куда делись резиновые подметки? Свирепый Охотник сел на обочину, ударил себя кулаком по лбу и задумался.
Пожарные легли в траву и закурили.
Старый Смотритель сидел в пустой клетке Льва, и его голова — белый одуванчик — задумчиво склонилась к плечу. Вокруг собрались все звери. Они молча смотрели на Смотрителя, и глаза их были полны печали.
— Нет, дорогие друзья, скитаться по свету — не самое лучшее в жизни, — говорил Смотритель. — Я когда-то сам был бездомным. Это было еще при царе.
— При царе зверей? — спросила Кенгуру.
— При царе людей… Я был шарманщиком. Я вертел ручку шарманки и пел одну и ту же песню.
И Смотритель запел:
Друзей там мало настоящих.
А те, что есть, — те далеко.
Неси, шарманщик, пыльный ящик,
Шагай, хотя и нелегко.
Играю я на днях рожденья,
Печатаю за гробом шаг.
Играю я за угощенье,
За медный грош и просто так.
Наверно, тошно человеку
Все слушать песенку одну.
Шарманку кину с места в реку
И песню новую спою.
— Я запел новую песню. Я пел ее долгие годы. Но сегодня мне захотелось спеть старую…
— Какая грустная песня, — вздохнула Кенгуру.
— Да, грустная… Но веселиться не с чего. Лев ушел от нас.
— Может быть, он вернется? — тихо сказал Жираф. - Погостит, и вернется.
— Дело житейское, — поддержала его Кенгуру.
Но Смотритель покачал головой.
— Он попадет в Африку и забудет, что родился у нас, в Москве. Он вырос у меня на руках. Я кормил его молочком из рожка.
— Молочком из рожка, — задумчиво повторила Кенгуру и почесала за ухом кенгуренка.
— У него слезились глазки, — вспоминал Смотритель, — я промывал их крепким чаем.
— Это очень помогает, — сказала Кенгуру.
— Теперь уже ничего не поможет! Пройдет время, пришлют нового льва. Поселят в этой клетке. А я уйду на пенсию.
Тут послышался громкий густой плач. Кто-то плакал, на басовой ноте.
Все звери заволновались.
Кто это плачет? Что это значит?
И все увидели, что плакал Бегемот… Огромные слезы текли по его грубым морщинистым щекам и уходили в песок.
— Что с тобой, Бегемот?
— Я так любил Льва… Это я только с виду такой толстокожий, — сквозь слезы говорил Бегемот. — А вообще я тонко-тонко-тонкокожий. Я вас всех люблю.
И всем, кто считал Бегемота толстокожим, стало стыдно.
— Не плачь, Бегемот, успокойся, — сказал Смотритель, — в жизни всякое случается.
Плач Бегемота стал затихать, как удаляющийся гром. Бегемот уже не плакал. Он всхлипывал. Но где-то рядом снова послышался плач. И звери снова заволновались.
Кто это плачет? Что это значит?
По дорожке, обнявшись, шли две Обезьяны. Они громко плакали и припевали:
Мы — плохие обезьяны.
Не нужны нам чемоданы.
Мы служить не будем в цирке.
И не будем знамениты.
В Аргентине и в Канаде
Не станцуем на канате,
И в Москве уже не сделаем кульбиты.
Они плакали, пели и танцевали. Так уж странно устроены Обезьяны.
— Что случилось? Почему вы плачете? — заволновались звери.
— Мы провалились!
— Куда провалились? Ушиблись? — спросил Жираф.
— Нас срезали на суффиксах «чик-чек», — сказала Первая Обезьяна.
— Ах, вы порезались! — сказала Кенгуру. Да нет! Нам не хватило очков, — сказала Вторая.
— Им не хватило очков! — пробасил Бегемот: — Они плохо видели. «Мартышка и очки» — читал в детстве…
— Мы хорошо видим, но придираются на экзаменах, — сказала Первая Обезьяна.
— И некому похлопотать за нас!
— А конкурс — десять обезьян на одно место!
Обезьяны заплакали еще громче, при этом они кувыркались.
— И ничего страшного, — сказал Смотритель, — годик позанимаетесь — и поступите в цирковое училище. У вас большие задатки. А что касается суффиксов «чик-чек», то вам поможет Лев…
Он сказал «Лев» и сразу помрачнел.
— Нет, Лев вам не поможет. Нет Льва. Он уехал в Африку.
Глава десятая
Пассажиры Аэрофлота были крайне удивлены, когда из хлебного фургона вышел Лев. Он зажмурился от солнца
