то, что грубил тебе, за то, что нервы мотал. И самое главное за то, что исчез и не писал.
Последние слова дались тяжелее всего, потому что написать я мог. Хотя бы одно письмо, хотя бы пару строк, но не написал. Сначала было не до того, а потом просто стало стыдно и страшно. Последний раз, когда мы виделись, перед моим бегством, она сказала, чтобы я больше не приходил. Я боялся, что она до сих пор не хочет меня видеть и слышать про меня.
— Я думал, ты меня ненавидишь.
Она смотрела на меня так, словно услышала какую-то глупость.
— Дурак ты Серёжа! — И неожиданно погладила меня по щеке, как в детстве. — Разве можно внука ненавидеть?
Я почувствовал, как в горле встал ком.
— Я столько всего натворил…
— Натворил. — Кивнула она головой.
— И тебя обижал.
— Обижал. — Вздохнула бабушка. — Только ты живой вернулся, а остальное переживём.
Мы ещё несколько секунд стояли на пороге обнявшись, потом бабушка вдруг спохватилась.
— Что же я тебя в дверях держу? Заходи скорее.
Я переступил порог квартиры. Той самой квартиры, из которой когда-то выходил злым, наглым пацаном, уверенным, что весь мир ему что-то должен, а вернулся спустя годы уставшим и много повидавшим мужиком, в теле девятнадцатилетнего старшины с четырьмя орденами, тюрьмой и чужой войной за плечами, и одним единственным желанием — чтобы самый близкий человек меня наконец простил. И похоже, она простила меня ещё до того, как я успел попросить прощения.
На кухне почти ничего не изменилось. Тот же старый холодильник в углу, тот же круглый стол, накрытый потёртой клеёнкой и буфет с посудой, которую я помнил ещё ребёнком. Бабушка суетилась возле плиты, то и дело украдкой поглядывая на меня, словно боялась, что я сейчас исчезну.
На столе быстро появились жаренная картошка, солёные огурцы, хлеб, чайник и какие-то конфеты, которые она вытащила из буфета. Было видно, что сладости она берегла, откладывала наверное на какой-то праздник, но сейчас она выставила их на стол почти с гордостью, не сожалея. У меня аж сердце сжалось от жалости, при виде этой картины. Я смотрел на еду, и понимал, что последний раз ел ещё в утром в Казани, но есть почему-то не хотелось.
Мы сидели друг напротив друга и какое-то время молчали, потом я начал рассказывать. Сначала осторожно, потом всё подробнее, пока не рассказал почти всё. Меня как будто прорвало. Я рассказал про ту историю с ювелиром, про то, как меня пытались заставить участвовать в ограблении, про свой страх, про то, что не хотел снова становиться преступником, про побег из города. Потом рассказал про армию, учебку, Афганистан. Я без утайки рассказывал ей про войну. Про погибших товарищей, про то, как впервые увидел смерть совсем рядом, про то, как сам чуть не умер. Многое я опускал, некоторые вещи старому человеку лучше не знать, но главное рассказал честно, без прикрас.
Иногда бабушка задавала вопросы, но в основном просто слушала и плакала, тихо вытирая глаза уголком платка.
— Господи, Серёжа… Да что же тебе пережить то пришлось…
— Сам виноват во многом. — Опустив голову я смотрел на стол.
— Нет. — Решительно ответила бабушка — Не во всём.
Я только пожал плечами, спорить я с ней не хотелось. Я думал иначе, а у неё была своя правда. Искать сейчас кого-то виноватых кроме себя я не собирался. Когда я наконец замолчал, за окном уже начинало темнеть. Бабушка долго сидела неподвижно, потом тяжело вздохнула.
— А я ведь думала, что ты погиб Серёжка.
Я поднял голову.
— Почему?
— Потому что ничего не знала. Совсем ничего. — Она снова достала платок. — Сначала милиция ходила. Постоянно ходила. Всё спрашивали, не появлялся ли ты, где находишься, кто с тобой общается.
Я поморщился. Ничего удивительного.
— Потом другие начали приходить. — Секунду помолчав продолжила бабушка.
— Какие другие?
— Не знаю. Молодые, наглые. — Бабушка нервно сжала платок. — Один раз трое пришли, спрашивали про тебя. Где живёшь, где скрываешься, когда появишься.
Я почувствовал неприятный холодок, пробежавший по спине. Знал я, кто это были, и что они могли сделать с этой хрупкой старушкой, чтобы узнать, где я прячусь…
— И что ты им сказала?
— Что не знаю. — Бабушка тяжело вздохнула — А что я ещё могла сказать?
— Они поверили?
— А что им оставалось? — Она невесело усмехнулась. — Только один сказал, что если я соврала, то они мне квартиру сожгут, и меня заодно вместе с ней.
Я сам не заметил, как сжал кулаки, и заскрипел зубами. Твари! Они посмели угрожать моей бабушки! И наверняка она говорить так же, как и я не всё. Там наверняка были и другие угрозы, были оскорбления… Похоже, некоторые старые знакомые не заслуживают того, чтобы я про них забыл, даже если они сами уже про меня не вспоминают.
— Больше не приходили?
— Нет. Наверное решили, что ты действительно пропал.
Некоторое время мы молчали, потом я всё-таки задал вопрос, который откладывал с самого приезда.
— А что родители? Как они?
— Пьют. — Бабушка сразу опустила глаза.
Я только тяжело выдохнул, другого ответа я, честно говоря и не ожидал.
— И что, всё так плохо?
— Гораздо хуже чем раньше. — Она снова заплакала, на этот раз сильнее. — Они совсем пропали, Серёжа. Совсем. Они приходят иногда сюда, деньги просят, вещи таскают. Тоже угрожают, обещают дверь сломать, а меня в дом престарелых отправить. Радиоприёмник хотели забрать, медали дедовские, они ведь серебряные… Телевизора то у меня уже давно нет, тоже забрали. Как-то в дверь позвонили, я открыла, отец твой цепочку топором разрубил, они меня оттолкнули и забрали…
Я почувствовал, как внутри начинает закипать злость. И эту дичь творили мои родные мать с отцом⁈
— Это же моя дочь внучок… моя родная дочь… — Бабушка закрыла лицо руками, её плечи затряслись. — Где я ошиблась, Серёжа? Что не так сделала? Почему всё так получилось?
Я пересел на соседний табурет и осторожно обнял её за плечи. Ответа у меня не было, да и не могло быть, некоторые вопросы вообще не имеют ответов. Я и сам не мог себе представить того, что она говорила.
Так мы и сидели. Старая женщина, всю жизнь пытавшаяся спасти разваливающуюся семью, и
