пору отчетливо заявившую о себе, — ту настроенность, которую отражали уже арсеньевские дневники 1906 года, где непреднамеренные монологи, подобные записанному Бордаковым, встречались сплошь и рядом. В том дневнике — собственно, в отчетном документе — Арсеньев, при всей его дисциплинированности, не мог скрыть восхищения, потрясения, страха и благоговения перед открывшейся ему величественной природой Сихотэ-Алиня и сначала репликами, фразами, брошенными как бы вскользь, а потом уже действительно целыми монологами сопровождал свои ежедневные заметки.
Рассказывая, например, как однажды, превозмогая острую боль в ногах, он карабкался по камням к вершине Сихотэ-Алиня, Арсеньев писал: «Добравшись до россыпей, я остановился и стал смотреть к западу. Более грандиозной картины я никогда не видывал, более грозных недоступных гор я никогда не мог себе представить: страшной высоты отвесные утесы, скалы. Голова кружится, глядя на эти расщелины и пропасти. Если когда-либо на земле и был ад, то, вероятно, именно здесь... Что-то страшное, таинственное, грозное, таящее ужас кроется в молчаливом величии гор. Боже! Какой пигмей человек! Даже столетние высокие кедры кажутся тоненькими, маленькими, паршивенькими иглами там, где-то внизу».
А через несколько дней, охотясь на изюбря и вслушиваясь в «необъяснимые особые звуки» вечереющей тайги, Арсеньев признавался: «Тишина тайги кажется удивительно торжественной, тихой. Невольно смиряешься душой, забываешь обиды и житейские неприятности. В тайге грубеешь, по та же тайга облагораживает душу. В такие минуты одиночества чувствуешь себя счастливым. Одиночество родит мышление, которое анализирует твои же жизненные поступки. Вот покаяние, вот исповедь».
Как видим, Арсеньева обуревали противоречивые чувства: мощь и величие дикой природы вселяли в него ужас вместе с преклонением; он сознавал свою малость и беспомощность в первозданной тайге — «какой пигмей человек!» — и все-таки противился этой беспомощности, стремился одолеть и каждодневно одолевал ее, высмеивая горожан, не понимающих прелести такого общения и единоборства с природой. Он действительно преображался в тайге, и она воистину приносила ему успокоение, «облагораживала душу», одаривала минутами счастливого одиночества, минутами, когда «мышление» начинает анализировать «жизненные поступки».
Появление потребности в таком анализе — принципиальный момент в развитии характера Арсеньева, в формировании его творческого облика.
Арсеньев уже не был только внимательным наблюдателем, собирателем фактов — он чувствовал себя человеком в мире природы. И мысль о причастности к этому грандиозному бессловесному миру, исподволь пробудившееся и теперь укоренявшееся в Арсеньеве совестливое, гуманное отношение ко всему, что видел и с чем сталкивался он на своем пути, — к природе и людям, — уже никогда больше не оставляли его.
Во взгляде на природу, в понимании той роли, какую он отводил себе как путешественник, Арсеньев, несомненно, наследовал традиции Пржевальского, который, как известно, тоже не любил городскую жизнь, ассоциировал с ней все пороки современного ему общества и, обеспокоенный «успехами» цивилизации, резко осуждал безжалостную поступь «прогресса». «Веяния человека, — писал Пржевальский, — страшнее и истребительнее всяческих невзгод природы! Ни холода, ни бури, ни скудный корм, ни разряженный воздух — ничто это далеко не может сравниться с той роковой гибелью, которую несут для диких создании прогрессивно возрастающая культура и «так называемая цивилизация рода человеческого». Равновесие природы нарушается, искусство заменяет творчество, и со временем... быть может, только один океан в своих недоступных недрах останется девственным и непокорным человеку».
Такие настроения были близки и понятны Арсеньеву. Восприняв в своих походах богатейший опыт Пржевальского, переняв его «внешнеэнциклопедический», по определению Азадовского, метод исследований, Арсеньев старался воспитывать в себе все те качества, какие Пржевальский считал необходимыми для путешественника: физическую силу и нравственную крепость, ровный, покладистый характер и неизбалованность, терпеливое отношение к невзгодам и смелость.
Теперь Арсеньев еще лучше понял, ради чего — помимо патриотических целей, помимо долга и славы — Пржевальский отправлялся в новые и новые странствия.
Вспоминая свои походы, Пржевальский писал, что в тех пустынях, где ему довелось побывать, «имеется исключительное благо — свобода, правда, дикая, но зато ничем не стесняемая, чуть не абсолютная. Путешественник становится там «цивилизованным дикарем» и пользуется лучшими сторонами крайних стадий человеческого развития: простором и привольем жизни дикой, наукой и знанием жизни цивилизованной».
К этому же по-своему стремился и Арсеньев. Представление о путешественнике как о «цивилизованном дикаре», пользующемся «лучшими сторонами крайних стадий человеческого развития», отразилось и на его жизненной позиции, и затем на авторской позиции в его книгах.
4
По общему мнению, самой значительной, самой тяжелой и героической оказалась для Арсеньева экспедиция 1908 — 1910 годов. Она как бы суммировала все его прежние достижения и окончательно утвердила Арсеньева в «правах путешественника».
1908 год был для Дальнего Востока особенным. В этом году исполнялось пятьдесят лет со времени официального присоединения Приамурского края к России. Юбилей, как рассказывал один из участников арсеньевской экспедиции И. А. Дзюль, во всех дальневосточных городах праздновали как могли: пили шампанское, говорили речи, устраивали гулянья, заложили памятник казаку Дежневу в Хабаровске, а Географическое общество на своем собрании решило организовать экспедицию к берегам Тихого океана «для нахождения сухопутного пути из г. Хабаровска в Императорскую гавань и для сбора материалов по географии, ботанике, геологии и зоологии». Не обладая для этого достаточными средствами, Общество просило своих членов участвовать в экспедиции безвозмездно. Желающих нашлось немного. «Начальство принял на себя, — пишет Дзюль, — член отдела Владимир Клавдиевич Арсеньев, штабс-капитан 23 полка, зарекомендовавший себя в неоднократных путешествиях по Уссурийскому краю как энергичный путешественник и образованный человек. Если бы экспедиция Географического отдела по каким-либо причинам и не состоялась, Арсеньеву все равно пришлось бы пройти все те места, так как Главный штаб Приамурского округа решил послать его для исследования местности; таким образом обо экспедиции соединились вместе под начальством одного лица...»
Экспедиции, которую назвали «Юбилейной», предстояло работать на севере Уссурийского края, в местах диких, безлюдных, с суровым и коварным климатом, и, принимая на себя обязанности руководителя, Арсеньев в докладе Географическому обществу 10 марта 1908 года говорил: «Ввиду крайней трудности и исключительных условий путешествий по Уссурийскому краю (особенно летом), считаю своим нравственным долгом поставить в известность тех лиц, которые пойдут со мной, что может ожидать их в дороге.
1. Необходимость при всех перевалах через хребет Сихотэ-Алинь в течение 14 и более дней нести одежду и припасы на себе лично.
2. Наводнения и, как результаты их, опасности от потопления лодок и связанных с этим голодовок.
3. Возможность заблудиться и опять-таки возможность голодовки.
4. Почти невыносимый гнус, единственное средство от которого — терпение.
5. Возможность заболевания ревматизмом, кто ему подвержен.
6. Опасность при переправах вброд
