в бубель-губель, собирали сливы для пудинга и украшали лес золотыми шишками, вязали радостные зимние свитера и, притихнув, сидели на школьной полянке. Большого портретного сходства у художника не получилось: глаза у лесовичек на рисунках были слегка кривоваты, лапки длинноваты, а шёрстка лохмата. К тому же на этих рисунках не отличить было Мокшу от Тоши, а Нуну – от Кляквы или Ясенки. Но сомнений не оставалось: тот, кто нарисовал это, был знаком с их миром. Этот человек не только не был утоплен в болоте и вышел из леса в добром здравии, но и нашёл в себе наглость зарисовать лесовичкин быт. Каждую его крошечку.
Ясенка почувствовала, как Кляквина ладошка опустилась на её губы, и сама зажала Кляквин рот рукой. Им нельзя было выдать своё присутствие ни звуком. Вдруг эта человека их сожрёт?
Ясенка и Кляква медленно попятились к двери. Оказавшись за пределами спальни, они изумлённо ахнули:
– Она следила за нами!
– За каждым нашим шагом!
– Она знает про бубель-губель!
– И где находится Громыхин дом!
– Это точно она! Она похитила Громыху.
– Обыщем её кухню. Вдруг она прячет Громыху в коробке для морковки?
– А вдруг… вдруг она уже сварила из Громыхи суп?
И обе лесовички в ужасе затрясли головами.
Человекина кухня слегка напоминала лесовичкину, только была куда огромнее, с множеством странных разноцветных вещей. Если тронуть их пальцем, они начинали шипеть, жужжать или обжигать. Ясенка и Кляква заглянули в белый холодный шкаф, во все кастрюльки и шкафчики, в ведро с очистками и в мешочек с орешками, но следов Громыхи нигде не было. Не было и супа в кастрюльке – только каша, успевшая покрыться корочкой. Ясенка и Кляква решили, что из Громыхи каши не сваришь, и немного успокоились.
Они присели на порожек и решили дождаться пробуждения человеки. Кляква закрыла глаза и буркнула, что собирается поспать. Но к Ясенке сон никак не шёл. Она не знала, сколько времени прошло, как вдруг кухня стала светлой и яркой, словно внутри дома засияло маленькое солнце. Ясенка легонько толкнула Клякву пяткой. Кляква, успевшая задремать на порожке, смешно дёрнула головой и ухнула, как маленькая сова.
– На счёт три, – сказала Ясенка Клякве, – мы набрасываемся на неё с обеих сторон. Я прыгаю на голову и тяну за волосы, ты кусаешь за пятку и царапаешься. Пока не отдаст Громыху.
Кляква понимающе кивнула.
Раз.
Два.
Три…
…Они набросились, стремительные, как молния, как укус пчелы, как солнечный удар. Ясенка что есть силы вцепилась в рыжие волосы. Они выскальзывали из её хватки, но она держалась, и тянула, и дёргала, надеясь, что у человеки посыпятся искры из глаз. Она знала, что Кляква тоже делает всё что в её силах. Наверняка она уже прокусила человеческую пятку до крови. Словно издалека, как сквозь толщу воды, Ясенка слышала человеческие визги и крики. Какой-то дзынь. Какой-то треск. Какое-то шипение. Она уронила чашку с чаем, догадалась Ясенка.
– Где Громыха?! – закричала она прямо в человеческое ухо. – Отдавай её сейчас же! Ты, чудовище!
– Сами вы чудовища! – тоненько пискнул человеческий голос. Ясенка думала, что люди рычат, или вопят, или грохочут, но голос человеки был самый обычный, почти лесовичкин. – Отпустите! Отпустите, а то ударю!
– Кляква, не сдавайся! Держись до последнего!
Снизу раздалось невнятное «мхпрфх». Ясенка понадеялась, что так Кляква выражала согласие и показывала боевой дух.
Последующие события развивались стремительно. Человека дёрнула ногой так, что Кляква не удержалась и отцепилась от человекиной пятки. Бедняжка Кляква пролетела через всю кухню и приземлилась прямо в вазочку с печеньем, вскрикнув от неожиданности и испуга.
Ясенка почувствовала, как что-то схватило её за шиворот. Человеческая лапа, поняла она. Лапа потянула её вниз, но Ясенка только сильнее вцепилась в рыжие волосы.
– Не отпущу, – прошипела она, – не отпущу, даже не думай, пока не отдашь нам Громыху.
– Какую ещё Громуху? Ну-ка… – Над Ясенкиным ухом раздалось чудовищное металлическое лязганье. Она повернула голову и с ужасом увидела, как над ней нависают страшные острые клешни. – Ну-ка вылезай! – прикрикнула человека. – Не отпустишь по-хорошему – я отрежу волосы, за которые ты держишься. Давно хотела сменить причёску. Если случайно обрежу твой хвост – не моя вина.
– У меня нет хвоста, дурында!
– Значит, отрежу что-нибудь ещё!
Лязганье надвигалось. Ясенка чувствовала спиной холод приближающихся клешней. Она дрожала, и её лапки похолодели, но она отказывалась выпускать волосы из своей цепкой хватки. Она должна выяснить, где Громыха.
– Где ты её прячешь? В белой коробке? В темнице со стеклянной заслонкой? В тёмной и страшной печи?
– Прячу кого?
Клешни зависли совсем близко от Ясенкиной шёрстки.
– Громыху! Она такая же, как мы, только немного побольше. И потемнее. И выглядит так, как будто ненавидит весь мир.
– Я знаю, кто вы такие, – вдруг сказала человека. – Лесовички. Болотные кочки на маленьких ножках. Ну и хулиганки же вы, конечно!
Ясенка ахнула и выпустила волосы из рук. Человека знала их имя. Падая на пол, Ясенка услышала, как с изумлённым звоном разбилась вазочка с печеньем.
Человека сказала, что её зовут Даша. Не то чтобы Ясенка собиралась запоминать. Даша предложила перемирие. «Я наливаю чай и насыпаю печенье в мисочку, – сказала она. – Вы перестаёте драться, царапаться и кусаться. Я рассказываю вам всё, что знаю. Вы можете хоть весь дом мой перерыть в поисках Громухи, или Гремухи, или кого вы там ищете. Только, пожалуйста, больше не надо включать плиту и вцепляться мне в волосы. Это, между прочим, очень больно».
Ясенка возмущённо отказалась от печенья, но Кляква заявила: подходит. А затем забрала́сь с лапами на стол и нагребла себе столько печенья, сколько получилось ухватить. И Ясенке ничего не оставалось, кроме как сесть рядом и приготовиться слушать.
Уж на что Ясенка была выдумщицей, но история, которую рассказала Даша, ни за что не пришла бы ей в голову, сочиняй она её хоть целых десять лет.
– Как-то раз, – сказала Даша, – когда я была совсем маленькой – ну, может быть, чуть побольше, чем вы, – я играла недалеко от дома, там, в сли́вовой роще. Вы, наверное, знаете. У тебя сли́вовая кожурка прилипла к ло́ктю, – сказала она Ясенке. Ясенка смущённо отлепила кожурку и свернула из неё треугольничек. – И случилось так, что мимо проходил человек. Очень, очень плохой человек.
