его рождение в качестве героя книг, возникновение его образа — результат сложной духовно-творческой эволюции писателя.
Казалось бы, задача была простой: будучи профессиональным этнографом, изучая быт лесных людей, их общественные отношения и взгляд на мир, Арсеньев и о Дерсу хотел рассказать с научной достоверностью. Он действительно так думал и, например, в письме к Г. В. Богоразу от 14 сентября 1929 года сообщал: «С этнографической точки зрения я с натуры описал анимистическое миросозерцание гольда охотника. Это совершенно реальная личность. Его многие знали, видели, говорили с ним и т. д. В моей книге Вы, вероятно, заметили, что я описал первобытный коммунизм, особую таежную этику, деликатность туземца, которого еще не коснулась цивилизация большого города. Дерсу действительно погиб только потому, что я увел его из тайги в город. Я до сих пор не могу себе этого простить...»
С этнографической точки зрения Арсеньев нисколько не погрешил против правды, но даже и за этими словами слышится нечто большее, чем чисто академический интерес, слышится явное сострадание, хотя со времени гибели Дерсу к этому моменту прошло уже двадцать лет. Боль утраты, сознание вины перед Дерсу никогда не покидали Арсеньева, и в этом, может быть, вообще одна из причин, побудивших его взяться за перо и, во всяком случае, написать о Дерсу именно такие книги, какие были написаны.
Арсеньев недолго, но близко знал Дерсу Узала — реального человека. Как помним, они впервые встретились 3 августа 1906 года, а весной 1908 года Дерсу погиб. История их житейских и душевных отношений изложена в арсеньевских книгах, однако прежде чем обратиться к этой истории, нельзя не указать на следующее обстоятельство.
Как известно, в предисловии к первому изданию «По Уссурийскому краю» Арсеньев писал: «Ввиду той выдающейся роли, которую играл Дерсу в моих путешествиях, я опишу сначала маршрут 1902 года... когда произошла моя первая с ним встреча, а затем уже перейду к экспедиции 1906 года».
Как согласовать такое заявление автора с приводившейся дневниковой записью от 3 августа 1906 года, устанавливающей подлинную дату их первой встречи?
Приобщим сюда еще один факт. В тетради, где помещен путевой дневник 1906 года № 3, на странице триста семьдесят девятой записи обрываются, и следующая, триста восьмидесятая страница представляет собой рукопись одного из первоначальных набросков описания пурги на озере Ханка. Начиная первую фразу, Арсеньев пишет: «Однажды...», потом зачеркивает это слово и пишет: «Это было в 1901 году», опять зачеркивает и пишет: «Однажды мы с Дерсу сговорились идти на перелет уток. Это было осенью в начале (зачеркнуто «начале» и надписано «середине») октября месяца. Отряд наш стоял в это время... недалеко от озера Ханка...» И далее следует рассказ, который лег в основу книжного варианта, а перед этим отрывком в рукописи сбоку жирно, скорее всего позже, помечено: «1902».
Итак, в одном из рукописных набросков Арсеньев хотел отнести этот эпизод, а следовательно и первую встречу с Дерсу, к 1901 году, ограничился нейтральным «однажды» и в книге датировал события 1902 годом.
Может быть; он не помнил точно, когда эта встреча произошла? Вряд ли, — просто писатель отдал здесь дань домыслу в согласии с сюжетной логикой рождавшейся книги.
Нужно заметить, что у Дерсу Узала были, так сказать, свои «предшественники». В 1902 году, например, у Арсеньева служили проводниками гольды Око и Капка, оба в том же году убитые. Наверно, не будет ошибкой предположить, что уже они могли заронить в воображении Арсеньева зерно будущего образа первобытного таежного охотника, а Дерсу, при всей его незаурядности, оказался еще и песчинкой, вызвавшей исподволь готовившуюся кристаллизацию, начало которой можно как раз отнести к 1902 году, откуда и берет исток — не случайно — арсеньевское повествование.
Следуя сюжетной логике замысла, в перерыве между первой и второй встречей с Дерсу рассказчик вспоминает о нем, заочно советуется с ним, грустит о Дерсу как о человеке, спасшем ему жизнь. Их новая встреча заранее предопределена авторской волей, и, когда эта встреча настает, Арсеньев и Дерсу на правах старых друзей, не стесняясь, проявляют свои чувства.
Однако это — уже литературные персонажи, и вторая встреча с Дерсу — плод творческого воображения. Герои книги начали жить и действовать в рамках литературной конструкции, и дальнейшее развитие внутреннего сюжета, основанного на действительных отношениях Арсеньева и Дерсу, скорректировано общим замыслом произведения.
Принципиальный авторский взгляд на Дерсу, тот же, что и в письме к Богоразу, декларируется уже в самом начале книги «По Уссурийскому краю». Арсеньев, еще ничего почти не зная о Дерсу, наблюдая его буквально впервые, заявляет: «Я видел перед собой первобытного охотника, который всю свою жизнь прожил в тайге и чужд был тех пороков, которые вместе с собой несет городская цивилизация».
Так сразу же формулируется центральная проблема книги: первобытный человек перед лицом современной цивилизации; и определяется главная расстановка сил: рассказчик, носитель городской культуры, и противостоящий ему таежный охотник, человек природы, — найдут ли они общий язык?
Явный и скрытый диалог между ними — в нем динамика арсеньевского сюжета, казалось бы, лишь репортерски достоверного, но одновременно и глубоко психологического, и философского.
Первая встреча Арсеньева-рассказчика и Дерсу Узала — литературного персонажа, как должен заметить читатель, преподана в книге «По Уссурийскому краю» в самых трогательных тонах. Ночь, проведенная ими у костра, впечатление, которое произвел Дерсу своим видом, и его печальная повесть о собственной жизни действуют на рассказчика магически. Этот невысокий, коренастый, сильный и по-своему красивый человек сразу же поразил Арсеньева достоинством, врожденным умом, добротой. Его внешность была симпатична, «но всего замечательнее были его глаза. Темно-серые, а не карие, они смотрели спокойно и немного наивно. В них сквозили решительность, прямота характера и добродушие». Разговаривал Дерсу тихо, держал себя скромно, не заискивающе; драматическая история его таежной жизни, его стычки с хунхузами, смерть семьи не могли не вызвать полного понимания и сочувствия; и его отношение к природе не могло не удивлять.
Первое издание книги «По Уссурийскому краю»
Таким Дерсу Узала заявлен уже во второй главе «По Уссурийскому краю», и в дальнейшем эта характеристика, в сущности, не изменится, а лишь расшифруется, обогатится, и его образ постепенно обретет полноту и художественную завершенность.
Образ Дерсу Узала вобрал в себя многолетние наблюдения Арсеньева над таежными аборигенами, его мысли об их исторической участи и бесправном социальном положении и как бы сконденсировал в себе всю любовь и безмерное уважение писателя к этим людям. Поэтому структура арсеньевского сюжета, представляющего собой цепь последовательно связанных
