книги, каждая в отдельности, были полностью подготовлены к печати в конце этого года — как раз в то время, когда Арсеньев порывал с Гондатти, собирался оставить краеведческий музей и снова поступал на военную службу.
Многолетний труд в двух томах был написан, но увидеть свет ему суждено было лишь спустя несколько лет, события которых — исторические и личные — столь сильно повлияли на арсеньевскую судьбу.
В марте 1917 года, вскоре после Февральской революции, Арсеньев был зачислен в 13-й Сибирский стрелковый запасной полк, с тем чтобы отправиться к театру военных действий, однако по ходатайству Академии наук и дальневосточных организаций с дороги был возвращен в Хабаровск. В телеграмме Южноуссурийского отделения русского Географического общества Временному правительству от 24 апреля 1917 года говорилось, что Арсеньев является «единственным в мире знатоком Уссурийского края, его бродячих, полуоседлых аборигенов, называемых инородцами», которые из-за «безграмотного управления прежних властей и жестокой эксплуатации» идут по пути быстрого вымирания. «Областной съезд председателей исполнительных комитетов, — говорилось в телеграмме, — единогласно признал неотложным сосредоточить все дела местных инородцев в руках особого инородческого комиссара, в руках Арсеньева... Признавая, что интересы государственные требуют неотложной и разумной заботы об инородцах, до сих пор являющихся единственными посредниками между недоступной, сказочно богатой уссурийской тайгой и русской инициативой, Южноуссурийское отделение Географического общества настоятельно просит Вас, оставив Арсеньева в крае, дать ему возможность принести свои силы государству там, где никто не сможет заменить его, где вмешательство обыкновенного чиновника бесполезно и только ускорит процесс вымирания людей».
В результате Арсеньев действительно был назначен комиссаром по инородческим делам Приамурского края, уволен с военной службы «для определения по статским делам с переименованием в коллежские советники» и командирован в экспедицию «по обследованию бассейна р. Тунгуски».
Но, вернувшись из этой экспедиции, он от должности комиссара по инородческим делам добровольно отказался.
А потом отверг и досужие советы эмигрировать, твердо заявив: «Я — русский. Работал и работаю для своего народа. Незачем мне ехать за границу».
Сдав Хабаровский краеведческий музей Лопатину, Арсеньев в начале 1918 года отправился на Камчатку «для статистико-экономических исследований», провел там около полугода и после этого, поселившись уже во Владивостоке, занял пост инспектора пушного и морского промыслов.
Вспоминая это время, Арсеньев в письме Комарову рассказывал в 1922 году: «Тотчас после переворота 1917 года я был назначен комиссаром по делам туземных народностей в Приамурском крае. Скоро это звание я сложил с себя, потому что при хаосе, царившем в те времена, сделать я ничего не мог. Вертеть колесо, от которого нет привода, и быть равнодушным свидетелем безобразий и насилий, которые чинились над инородцами, числиться их шефом — я не мог. В конце 1917 года я с антагинскими тунгусами ушел в горную область Ян-де-Янге и оттуда через верховья реки Урми прошел к озеру Болонь-Очжал и затем на Амур. В 1918» году не стало возможности работать в Музее. В это время Переселенческое управление предложило мне отправиться на Камчатку. Я высадился в Усть-Камчатске, поднялся по р. Камчатке до истоков и, перейдя через Ганальский перевал, спустился по р. Быстрой до р. Большой, и от места слияния их пошел вверх по р. Плотниковой. Перевалив через Начикинские горы, я вышел на р. Авачу и по ней спустился к г. Петропавловску. По возвращении в г. Владивосток я был приглашен в Управление рыбных и морских звериных промыслов...»
В ту пору в жизни Арсеньева произошла трагедия. О ней рассказывает в своих воспоминаниях брат Арсеньева, Александр Клавдиевич. Он пишет о том, что их отец Клавдий Федорович, выйдя в отставку в 1913 году, приобрел в Черниговской губернии неподалеку от города Батурина небольшой участок земли с хорошим домом и фруктовым садом, предполагая прожить здесь в кругу семьи остаток дней. Летом 1919 года у отца гостили Вера Клавдиевна с мужем и двумя сыновьями, Лидия Клавдиевна с двумя малолетними дочками, Клавдий Клавдиевич с женой и больная Ольга Клавдиевна. Однажды, когда они собирались ужинать, в дом ворвались вооруженные бандиты и зверски зарезали всех, кто в тот момент там находился. Спаслись только запоздавшие к ужину Вера Клавдиевна с мужем и детьми и дочери Лидии Клавдиевны, спрятавшиеся под кроватью и видевшие все своими глазами. Многое познавший на своем веку, Арсеньев никогда не мог спокойно вспоминать об этой трагедии.
И тогда же, в 1919 году, Арсеньев официально расторг свой брак с Анной Константиновной Кодашевич и женился на Маргарите Николаевне Соловьевой, дочери известного краеведа Н. М. Соловьева, который в это время руководил Владивостокским краеведческим музеем. Маргарита Николаевна получила образование за границей, владела иностранными языками, была молода, энергична и оказывала Арсеньеву большую помощь в его литературных делах. При ее участии в 1921 году была впервые напечатана во Владивостоке на средства автора книга «По Уссурийскому краю», один из двух томов, законченных в 1916 году.
Правда, Г. Пермяков[4], основываясь на известных ему воспоминаниях , утверждает, что книга «По Уссурийскому краю» впервые вышла в свет в Петрограде в 1916 году; по его словам, Арсеньев «примерно в 1915 году недолго был в Петрограде, сопровождая мобилизованных солдат», хлопотал там об издании и даже видел готовый экземпляр книги; «к сожалению, это издание, — признает Пермяков, — до сей поры не обнаружено», и, поскольку достоверных документальных доказательств пет, возникает сомнение: существовало ли оно вообще?
А в 1923 году, после изгнания интервентов, во Владивостоке был напечатан второй том — книга «Дерсу Узала».
Глава четвертая. ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ ДЕРСУ УЗАЛА
1
«По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» — что совершенно очевидно — кровными узами связаны с арсеньевскими путевыми дневниками. Описания маршрутов, научные данные, этнографические наблюдения — все это, как уже говорилось, первоначально зафиксировано было в дневниках и потом, претерпев известную обработку, попало в книги, став их неотъемлемым элементом.
И столь же очевидно и несомненно, что художественный смысл этих книг в значительной степени зависит от присутствия на их страницах Дерсу Узала, от того, как изображены его отношения с автором, а точнее — с рассказчиком, от самой атмосферы литературного микромира, в котором они находятся и действуют.
Появление Дерсу Узала в книгах Арсеньева не равнозначно обычному знакомству с одним из участников экспедиций, пусть и особенно самобытным; его присутствие не сводится к роли «этнографического экспоната», представляющего уссурийскую «экзотику»; Дерсу Узала как человек занимает в жизни и духовном мире Арсеньева ни с кем не сравнимое место, и
