экспедицию».
Бесконечно преданный науке, Арсеньев мог почесть за благо то, что ему как бы из милости разрешали не посещать канцелярию, мог годами вести просительную переписку с разными лицами, добиваясь экспедиции, столь необходимой ему для завершения монографии об орочах-удэхе, но в конце концов он начал роптать.
Готовый, пожалуй, простить Гондатти его губернаторские капризы и слабости характера, Арсеньев безо всякого снисхождения осудил его бюрократическое бездушие, его попустительства, из-за которых таежные аборигены оказались в плачевном положении, его чиновничье отношение к науке.
«Гондатти, будучи присяжным этнографом, — писал Арсеньев Штернбергу, — совершенно не интересуется этой наукой. В Музей он никогда не заглядывает. Никогда в Приамурье так не стоял худо инородческий вопрос, как за время его правления. Когда с ним заговариваешь об инородцах, он или морщится, или старается перевести разговор на другую тему. Ныне гиляки вымерли больше чем наполовину. Инородцы гибнут с каждым годом все больше и больше. На заседания по инородческому вопросу меня, как человека беспокойного, который много шумит и ругается. не приглашают. Судьбу инородцев решают те Хлестаковы, которые говорят: «Чем скорее они вымрут, тем лучше».
Об этом же, о бедственном положении аборигенов, о самовлюбленности Гондатти, о нравах окружающей его чиновной камарильи, о гнетущей атмосфере, которая сложилась в Географическом обществе, куда губернатор своей властью втащил «всевозможную шушеру» и «лиц с темным прошлым», Арсеньев писал тогда же Д. Н. Анучину, В. Л. Комарову, Ю. М. Шокальскому, А. А. Емельянову, М. К. Азадовскому и другим деятелям в Петербурге и Москве, рассчитывая на их солидарность, и был бесконечно благодарен, когда получал искренний сочувственный отклик. «При таких условиях работать очень тяжело, — писал он Комарову в октябре 1915 года. — Вот почему письмо Ваше так для меня приятно. В нем я нашел поддержку. Буду работать!»
Тем временем началась мировая война.
Арсеньева, которому было уже за сорок, оставили на Дальнем Востоке как знатока края, имеющего местный военный опыт. «На войну я не попал, — писал он в марте 1915 года в Петербург Н. М. Могилянскому, — хотя напоминал о себе всюду: и воинскому начальнику, и в штабе округа, и даже в Главный штаб. Вышло так, что на войну меня звать не зовут и пускать — не пускают! Последнее зависит исключительно от Н. Л. Гондатти. Единственный выход — это выйти в отставку. Тогда меня возьмут как отставного и посадят в дружину где-нибудь в Омске вдали от войны и безо всякой пользы делу. Решил ждать. Если меня позовут — пойду охотно: если надо, чтобы я умер, — я умру. Смерть меня не напугает. Я слишком много раз видел ее лицом к лицу».
В этой ситуации Арсеньев и хотел предпринять новую экспедицию, даже получил от Академии наук шесть тысяч рублей, однако Гондатти продолжал противиться его намерению по причине, как он объяснял, «неудач наших войск и вообще тревожного времени в России». Он обещал отпустить Арсеньева «тотчас же, как только это будет возможно, или если русские перейдут в наступление», и, как бы в наказание за назойливость, отправил Арсеньева в административную командировку в Маньчжурию. После этого у Арсеньева окончательно лопнуло терпение, и, вернувшись из Маньчжурии, он оставил службу при губернаторе.
В декабре 1916 года Арсеньев писал Широкогорову: «Произошел полный разрыв с Гондатти. Он больно задел мое самолюбие. Я сказал ему, что мне у него делать нечего. На другое утро я пошел к командующему войсками с просьбой принять меня на службу в военное ведомство. Начались сношения с Петроградом. Те дни я был страшно расстроен и находился, можно сказать, в состоянии черной меланхолии... Надо было устроить себя, надо было заботиться о больной жене, надо было ликвидировать всю свою обстановку и ехать в Иркутск... Одновременно я узнал, что Гондатти хочет меня лишить дополнительного содержания (500 р.), на которое я рассчитывал...»
Сообщил Арсеньев о случившемся и Штернбергу, уже в январе 1917 года.
«Дорогой и глубокоуважаемый Лев Яковлевич! — писал он. — Давно я собирался Вам написать, несколько раз брался за перо, но не мог. У меня была мобилизация умственных и душевных сил. У меня произошел полный разрыв с Гондатти. Только теперь я успокоился и могу связно излагать свои мысли. В России вообще царят теперь «темные силы». Гондатти тоже окружают «темные силы», и сам он «темный человек. В январе состоится мой переход в военное ведомство. Я буду назначен, вероятно, штабс-офицером для поручений при штабе Приамурского округа. Пока я был в военном ведомстве, я получал научные командировки, а с тех пор, как перешел к Гондатти, мои этнографические работы сразу оборвались. Так как возможно, что я уеду на время войны из Хабаровска, то Музей я сдаю. Да, кроме того, при Гондатти стало совсем невозможно работать и в Музее».
Вот в такой обстановке Арсеньев завершал работу над книгой «По Уссурийскому краю».
Есть мнение, что Арсеньев закончил обе книги — и «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» — в начале июля 1915 года. При этом ссылаются на письмо Арсеньева к Комарову от 3 июля 1915 года, где, в частности, сказано: «Я только что закончил свой большой труд «По Уссурийскому краю» — физико-географическое описание пройденных маршрутов, но не могу пустить в печать, пока не проредактирую все то, что касается растительности».
Мнение это в принципе справедливо — при известных уточнениях.
О том, что он «закончил свой большой труд», Арсеньев в апреле 1916 года писал Емельянову; в августе того же года — Анучину: «Свою работу в 840 страниц я закончил вполне, но из-за недостатка бумаги теперь придется повременить ее печатать»; в октябре 1916 года, делясь очередными планами: «На очереди у меня теперь три работы: 1. Орочи-удэхе — монография. 2. Язык удэхе... 3. Археография и археология», Арсеньев уже не называет в этих планах «По Уссурийскому краю» и жалуется Штернбергу на то, что не может «приступить к печатанию большой своей работы 800 стр. (она совершенно готова), из-за бумажного голода придется печатать на будущий год». В уже упоминавшемся письме к Широкогорову от 17 декабря 1916 года Арсеньев рассказывал, что он в последний раз прокорректировал рукопись и подбирает для будущей книги фотографии. Наконец, во второй раз Анучину в письме от 28 января 1917 года Арсеньев сообщает: «Я закончил свою большую работу «По Уссурийскому краю» в двух томах (в общей сложности 848 страниц). Хочу печатать теперь же. Затруднения только возникают из-за бумаги».
Итак, вторая половина 1916 года явилась заключительным этапом работы. Обе
