Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

он держит минуты по три, много пять минут. Меня держал буквально 2 только минуты в лишь дотронулся только стетоскопом до моей груди. За тем изрек одно только слово: Эмс, сел молча и написал 2 строки на клочке бумажки: «вот вам адрес доктора в Эмсе, скажите что от Фрерихса». Я положил три талера и ушел: было зачем ходить. В этот день были наконец открыты магазины и я отправился покупать Анне Гавриловне шаль, которая стоила мне много хлопот. Искал — искал магазина. Магазинов в Берлине бездна, товаров бездна, но добиться долго не мог: или не понимают, или показывают очевидно не то. Наконец в одном магазине дали мне адресе в другой и там, хоть и не было шалей но за ними послали и я наконец купил. Думаю что хороша очень и даже может быть матерья лучше твоей, потому что цвет чернее, самый черный какой только может быть а твоя ударяет в рыжеватый оттенок. Они уверяют что качество цвета очень ценится. Велика как твоя, без всяких вышивок, но с легкой бахромой (иначе не бывает). Спросили 22 талера. Я торговался, уходил из магазина, и наконец то согласились отдать за 19. Была тут и другая шаль, которую отдавали за 18, но цвет был не так черен. Я решился взять в отчаянии найти другую. Когда я их уверял что была куплена шаль (твоя) с вышивками и дешевле, то они спросили давно ли это, и когда я сказал что 5 лет назад то они засмеялись: «с тех пор сказали они почти все эти товары поднялись процентов на 25». Так как Анна Гавриловна дала 14 руб. серебряных, то по курсу [даже] это было бы талеров 16, значит я переплатил лишку не более 3 или много что 3½ руб. Эту переплату, голубчик Аня, уж мы лучше подарим Анне Гавриловне (они так любят тебя и детей) и ты наверно на меня за это не станешь сердиться. Теперь эту шаль буду таскать с собой в чемодане, потому что переслать в Россию по почте возможности нет и представить, дорого возьмут, сам привезу. Затем накупил много папирос а так как оставалось время съездить в сад Кроля то поехал. В этот день погода была ясная. Этот сад мерзость ужаснейшая, но публики бездна и немцы гуляют с наслаждением. За мои 10 входных грошей я имел право пройти и в театр, но только стоять в галерее. Театр огромная темная зала где до 1000 человек публики, сцены в 10 шагов длины, оркестр в 12 человек (весьма недурной) и дают можешь себе представить, «Роберта». Я прослушал половину 1-го акта и убежал от страшных немецких певцов прямо домой, ибо пора было ехать. Наконец отправился в 10 часов вечера в Эмс. Здесь [ночны] ночи темные как зимой. В эту ночь не спал нисколько сидели мы как сельди в боченке, но когда стало рассветать — Аня, милая ничего я в жизни не видал подобного! Что Швейцария, что Вартбург (помнишь?) сравнительно с этой последней половиной дороги до Эмса. Все что представить можно обольстительного, нежного, фантастического в пейзаже, самом очаровательном в мире; холмы, горы, замки, города как Марбург, Лимбург с прелестнейшими башнями в изумительном сочетании гор и долин — ничего еще я не видал в этом роде и так мы ехали до самого Эмса в жаркое, сияющее от солнца утро. Эмс совершенно в этом роде. Вчерашний же день был очарователен. Эмс это городок в глубоком ущельи высоких холмов — этак сажень по двести и более высоты, поросших лесом. К скалам (самым живописным в мире) прислонен городок, состоящий по настоящему из двух только набережных реки (не широкой) а шире негде и строиться ибо давят горы. Есть променады и сады — и все прелестно. Местоположением я очарованно говорят что это самое местоположение, в дождь пли в хмурое небо, переменяется [да] в мрачное и тоскливое до того что способно в здоровом человеке родить меланхолию, но за то удобствами я далеко не очарован, цены, цены — ужас! Все что мы с тобой воображали, рассчитывая, о частной квартирке для меня в Эмсе, оказалось невозможным, ибо частных квартир — нет совсем ни одной. Лет 5 тому назад Эмс мало значил, но теперь когда вдруг его прославили и стали в него съезжаться со всей Европы, всякий домохозяин догадался что надо ему делать: все дома переладили и перестроили в Отели. И потому есть два сорта отелей: домов 10 под настоящими, формальными отелями, и за тем все (буквально) остальные дома называются приватотелями. В них те же номера, та же прислуга и даже почти во всех рестораны. В самом маленьком доме до 20 №-в. Номера почти все небольшие. Я остановился в hôtel de Flandre у железной дороги и мне за 25 грошей дали комнатку в которой нельзя повернуться, без самой необходимой мебели (без шкапа для платья [даже] и без комода) и у зал и мне на стене 3 гвоздика, на которые я бы мог развешивать платье. Прислуга ужасная. Я тотчас отправился искать квартиру и заходил домов в 15. Везде одне цены. Впрочем за 25 грошей (меньше нет цены за комнату) а за талер показывали комнатки все таки больше и лучше моей и комфортнее, но маленькие и главное — кругом все набито квартирантами, кто поет, кто хлопает дверями, а я ведь расположен роман писать!156 Табльдот везде в отелях и в ресторанах в час по полудни, ибо все встают в 6 час. утра чтобы в 7 быть на месте, у источника и пить воду, которую уже потом, после 8½ часов, не дадут и источник запрут. В 4 часа, еще не обедав, я пошел (окончат) к доктору, чтобы знать по крайней мере окончательно на сколько он меня присудит недель пробыть в Эмсе. Пошел к доктору Орту (Бретцелеву) а не к Гутентагу (Фрерихсову) и отдал Орту письмо Бретцеля. Орт тоже живет в великолепной квартире и тоже у него толпа посетителей. Он прочел Бретцелеву записку и осмотрел меня очень внимательно и сказал что у меня временный катар, и более ничего; похожего на чахотку нет ничего, но что болезнь довольно важная, потому что без лечения чем дальше тем менее будет способности дышать, кроме общего расстройства (желудка, лихорадки и проч.) нашел что у меня расстроена наиболее задняя часть груди и когда я ему сказал что я не чувствую ничего особенного, стоял на своем, но сказал