не замерзал, но должен был. – Дай мне ещё немного времени, чудовище.
Чжень улыбнулся. Поток слизи стал ещё гуще, но юноша продолжал улыбаться неизвестно чему. Наверное, тому, что его учителя назвали чудовищем. Это казалось Чженю невероятно забавным. Он не знал, кому принадлежал голос, но всё равно ему было до ужаса смешно. Последние капли слизи стекли с подбородка Чженя. Он начал дышать ртом, хрипло, громко, с наслаждением. Чьи-то руки перевернули его и положили спиной на холодную землю. Небо было жёлтым как цинга. Чжень беззвучно рассмеялся собственной шутке и изо рта его повалила пена. Он был рад, что умудрился не заблевать амулет. Парня снова перевернули на спину. Через несколько бесконечных мгновений, он снова уснул.
Он плавал в тёмном, пузырящемся бульоне. Ему было плохо, но, по крайней мере, он снова начал себя осознавать. Потом пришло что-то другое. Словно лезвие оно скользило по его сердцу. Чжень почувствовал боль, потом тепло и только после этого наступило пробуждение. Юноша попытался открыть глаза, но не смог. Что-то липкое и твёрдое лежало на его лице и стягивало кожу. Следом за болью и теплом к ученику монаха вернулся страх, и Чжень решил, что он имеет право его сейчас испытывать. Юноша попытался пошевелиться, и едва заметное движение ногой сразу же отдалось ему ещё большей болью. Чжень не смог подавить тихий стон.
– Проснулся? – услышал он голос учителя. Страх сжался в комочек и уполз на задворки сознания. Чжень улыбнулся:
– Да, учитель.
Монах не ответил – только проквакал что-то себе под нос. Чженю было и этого достаточно. Он сделал вдох, потом выдох, расслабляя плечи. Юноше было любопытно, что у него на лице и где вообще он находится, но он не видел смысла задавать вопросы, на которые слишком легко получишь ответ. Лишь отвлекать учителя от его дел пустой болтовнёй. Чжень просто дышал, концентрируясь на вдохах и выдохах, и это ему нравилось. Юноша понял вдруг, что улыбается, но это его не слишком обеспокоило. Он ведь не желал тепла, спокойствия и уюта, а лишь оказался в нём, так что почему бы и не улыбнуться? Когда, следуя Пути, он окажется в месте холодном и пустом, где не будет ни уюта, ни тепла, он тоже не расстроится. Мест в мире много. Прошла минута, другая. Становилось только теплее. Тело медленно приходило в себя и начинало болеть даже в тех местах, которые Чжень не считал пострадавшими – вроде спины, челюсти или копчика. И всё же даже эта боль была какой-то спокойной, тихой и безмятежной. Юноша потрогал здоровой рукой то, на чём он лежал, сжал в пальцах сухой соломенный настил.
– Чего он улыбается-то? – вдруг услышал Чжень незнакомый голос.
– А чего не улыбаться? – промурлыкал в ответ Ши Даоань.
– Вас убьют, – уверенно произнёс незнакомый голос. Чжень засомневался, быть может, он всё-таки знаком с говорящим? Юноша попытался угадать в интонациях охотника Цзинсуна или командующего цзу Лея, но тщетно. Он правда не знал, с кем говорит его учитель.
– Может быть, – равнодушно ответил монах.
– Вас найдут или солдаты, или чудища, или другие праведники, – продолжал голос. Чжень сообразил, что это может быть побеждённый им даос. Что ж, тем лучше для них всех. – Так чего ему скалиться?
– Так ты его и спрашивай, – так же спокойно произнёс Ши Даоань. – Пока время есть.
– Время до чего? – тихо спросил Чжень. Он не думал, что учитель станет казнить пленника, раз уж он не сделал этого раньше, так что за даоса не волновался. Но вот собственное состояние всё же беспокоило юношу. Болотная вода грязная, а он не раз и не два оказывался в ней, и неизвестно, попала ли она в рану. Да и покрытые слизью дротики Саранчи могли содержать яд. Так что, может быть, даосу нужно было успеть задать свой вопрос до того, как Чжень уйдёт в ничто и переродится новым, прекрасным существом.
– До ужина, Чжень, – рассмеялся монах, и юноша только сильнее сжал рукой солому. Он почувствовал облегчение и не стал себя за него корить.
– Так чего ты улыбаешься, монашек? – снова раздался недружелюбный голос даоса. Чжень задумался, но всего на мгновение.
– Бой закончился, – ответил он. – Больше не нужно бежать и драться. Можно просто дышать.
– Это верно, – Ши Даоань, судя по издаваемым им звукам, что-то ел. Или пробовал. Так или иначе, но безразмерный рот толстяка был чем-то набит. Чжень попытался прислушаться к своим ощущениям и обнаружил, что ни голода, ни жажды пока не испытывает.
– Но вас всё равно найдут, – тихо сказал даос. Ему никто не ответил. Чжень просто лежал, расслабив здоровую руку и наконец-то выпустив край соломенного настила. Ему было приятно ни о чём не думать, полностью растворяясь в тепле, запахе овощей и растекающейся по всему телу ноющей боли. Через несколько минут благословенной пустоты Ши Даоань вновь привёл ученика в чувство, одним резким движением содрав липкую корку с его лица. Чжень вскрикнул, подался вперёд, но руки даоса легли ему на грудь, и юноша остался лежать. Лицо горело, но, по крайней мере, Чжень мог открыть глаза. Он был в хижине. Старой, ветхой, но тёплой. В крыше была дыра, куда уходил дым от очага. Ши Даоань сунул Чженю деревянную ложку в рот. Юноша лишь едва приподнял голову, и что-то тёплое, но не обжигающее полилось в него. Молодая Жаба послушно проглотила что-то тёплое, не обжигающее. Суп. С рисом, овощами и на мясном бульоне. Чжень смиренно ел ложку за ложкой. Руки даоса всё ещё лежали на его груди. Они двигались, суетились, собирали и отпускали ци, но юноша не думал о том, что же именно делает поверженный им недавно противник. Он просто ел суп.
– Ну всё, – засмеялся Ши Даоань. – Довольно с тебя. Нам тоже нужно перекусить.
– Спасибо, учитель, – ответил Чжень, вновь опуская голову на соломенный настил. Даос встал, перешагнул через ученика монаха, уселся рядом с толстяком. Чжень повернул голову так, чтобы видеть их спины. Ши Даоань сбросил с себя одежду, оставшись в одной набедренной повязке, практически скрытой свисающим с боков и спины салом. На спине его всё ещё кровоточил глубокий порез. Чжень закрыл глаза и снова открыл их. Ему не привиделось. Кровь из раны по-прежнему текла.
– Сколько я уже…
– Всего четыре дня, – ответил даос. Ши Даоань с наслаждением ел суп.
– Но почему ваша рана… – юноша сделал паузу, надеясь, что учитель его перебьёт, но толстяк по-прежнему наслаждался ужином. – Учитель, почему вы не исцелили свою рану?
– Раз вы тоже Саранча, – с улыбкой закончил
