Ши Даоань, тяжело дыша, повернулся к ученику:
– Ты притащил с собой раненого?
– Я не хочу отягощать свою карму, учитель, – тихо ответил Чжень. Он уселся на землю, с безразличным видом оглядел залитый кровью островок. От бурого – высохшей крови, и багряного – ещё свежей, рябило в глазах. – И я очень за вас беспокоюсь.
– Я тоже, Чжень, – спокойно ответил толстяк. – Ладно, значит, нужно связать твоего недобитка и допросить его.
– Не думаю, что он расскажет что-то, – пожал плечами Чжень.
– Нам просто нужно знать, зачем даосы послали мастера с двумя учениками ради убийства старого монаха, – с добродушной улыбкой ответил толстяк. Чжень кивнул, этот вопрос и ему не давал покоя.
– Нужно спешить, – ответил он, с трудом укладываясь на дурно пахнущую землю. Юноша надеялся хотя бы пару минут посидеть неподвижно, дав покой израненному телу. – Солдаты или Саранча могут скоро прийти. Ни вы, ни я не сможем с ними сражаться в таком состоянии.
Ши Даоань кивнул, вернулся к телу ученика даоса, нежно взял его на руки и перенёс к Чженю. Потрогал пульс.
– Сильно ты его.
– У меня не было выбора. Он выживет.
Ши Даоань снова улыбнулся.
– Тогда давай не тратить время зря, – улыбка монаха стала ещё шире, но пока ещё оставалась вполне человеческой. Пусть и весьма зловещей. – Я его спрячу.
– Спрячете? – уже чувствуя что-то дурное, переспросил Чжень. Ши Даоань рассмеялся, его безразмерный рот открылся будто ужасная рана. Толстяк поднял ученика даоса над головой и начал медленно заглатывать его, проталкивая тело живого, взрослого человека внутрь. Этого Чжень уже выдержать не мог – он закрыл глаза и просто ждал, когда учитель закончит. Отвратительные звуки, которые издавала старая Жаба, не давали парню полностью отключиться от происходящего. – Зачем вы так?
– С ним всё будет хорошо, – раздался утробный голос старой Жабы.
– Ложь отягощает карму так же, как и убийство, – покачал головой Чжень. Он открыл глаза и смотрел на учителя с нескрываемой злобой. Юноша сделал глубокий вдох, снимая с себя эмоцию за эмоцией, словно разделывал луковицу. Первым ушёл гнев, который был простителен для ученика, но ни к чему благому никогда не приводил. Вторым Чжень отбросил разочарование, которое ученик не должен был испытывать к учителю. Третьим на залитую кровью землю упала обида. За ней скрывалась надежда на то, что Ши Даоань всё объяснит и покажет юноше простой и ясный путь. Следуя которому можно было бы раскалывать черепа, откусывать головы и съедать пленных, а потом спокойно и дальше идти по пути просветления. Эта надежда была самым мелочным, пожалуй, даже гаденьким чувством, и юноша отбросил её в сторону. Спокойно и уважительно, не коря и не обвиняя себя ни в чём. Чжень очистил разум, но всё ещё смотрел в глаза своему учителю. Уже спокойно и тихо он повторил свой вопрос:
– Зачем вы так?
Ши Даоань вздохнул, но улыбка его лицо так и не покинула. Он положил руку на здоровое плечо ученика и едва заметно сжал его. Чжень чувствовал, как ци медленно течёт по их телам, переплетаясь и сталкиваясь. Прикосновение успокаивало израненное тело юноши так же, как ранее он сам успокоил свой уставший разум. Ши Даоань заговорил:
– Твой пленник жив, Чжень. После всего, что ты видел сегодня, неужели думаешь, что это невозможно?
Чжень задумался. Несколько секунд он слушал собственные мысли, а потом только молча кивнул. Звучало вполне разумно. Толстый монах просто проглотил пленного даоса, чтобы быстрее донести его до безопасного места, где он сможет отрыгнуть бессознательное тело.
– Хорошо, – толстый монах повернулся спиной к ученику. – Сможешь забраться на плечи?
– Да, учитель, – тихо ответил Чжень. Не без труда, но он смог вцепиться здоровой рукой в шею учителя, а затем и разместить раненую ногу таким образом, чтобы движения Ши Даоаня не причиняли ему слишком сильной боли. – Вы продолжите прятаться на болоте?
– Я должен, – донёсся до ученика голос учителя. – И раз уж ты не в деревне, а здесь, тебе тоже придётся.
Чжень позволил себе печальную улыбку, а потом уронил голову на шею наставника. Кровотечение наконец-то сделало своё дело.
Интерлюдия вторая:
Песня о моей обиде
Дети были в руках матерей. Матери были в руках спокойного и привычного горя. Цзинсун поднял глаза к мёртвому небу – едва заметный дождь лишь слегка брызгал каплями ему в глаза. Все молчали. Цзинсун был старшим среди детей и младшим среди мужчин. Он смотрел на женщин, они устало и спокойно собирали вещи. Скоро вереница людей отправится дальше на юг, подальше от всех чудовищ, что веками рождала степь. Цзинсун смотрел по сторонам и не знал, что делать дальше.
Цзинсун наблюдал за женщинами, разбивающими лагерь. Всё внутри мальчишки сжималось от двух страшных мыслей: пойти со всеми дальше или встретить чудовищ лицом к лицу. Цзинсун заметил и десятилетнего Чженя, и его младших, стоящих рядом со старухой, которую все просто звали Чжухой. Чжуха приглядывала за детьми госпожи Айминь, а те всё дёргали Чженя, спрашивая его, где мама. Мальчик только и успевал успокаивать малышей, убеждая их в том, что мама скоро вернётся. Цзинсун всё понял. Он давно всё понимал.
Он вернулся к матери. Женщина кивнула мальчику, быстрым движением скользнула мозолистой рукой по его макушке и вновь вернулась к приготовлению ночлега. Цзинсун подошёл к тюкам, которые они несли вместе. Он молча взял лук, закинул через плечо колчан. Он уже давно ходил на охоту с отцом. Он уже всё умел. Мать посмотрела на него. Спокойно и устало, как смотрели все матери в этот день. На вещи, дома, детей и мужей. Цзинсун встретил её взгляд, поклонился. Мать сжала губы в плотную тонкую линию, словно лицо её перетянули чёрной ниткой. Она не стала его останавливать.
Мальчишка побежал в сторону деревни. Он не собирался принимать участия в их жалкой попытке обороны, Цзинсун прекрасно понимал свои возможности. Он бежал со всех ног, но не прямо к тому месту, где толстый жуткий монах собирал деревенских мужчин. Быстрые ноги молодого охотника несли его на вершину одной из множества сопок, словно стоявших неровной стеной между людьми и степью. Он хорошо знал эти сопки и бежал легко даже по почти пологим склонам, умело распределяя вес и не хватаясь руками за выступающие кусты и низенькие деревца. Цзинсун был дома. Он очень скоро оказался на одной из многочисленных вершин, с которых открывался отличный вид на грядущее сражение. Деревенские мужчины, во главе с чудовищным монахом, стояли, выставив перед собой гэ и гуань дао.
