class="p">Чжень не понимал, о чём говорит его учитель с даосом. Он внимательно смотрел на лица обоих, ожидая первых признаков гнева или, что ещё хуже, холодной и пустой решимости. Он ждал, что мужчины начнут схватку, и боялся, что они лишь по причине его, Чженя, слабости ещё не поубивали друг друга. Но монах улыбался, печально и совсем не страшно, а даос смотрел на Чженя. Наконец уголки губ Янь Ляо дёрнулись и поползли вверх.
– Какую бы великолепную загадку, – сказал он, – придумал бы учитель Сыма, узнав про это.
– Но он напал на нас, не зная ничего, – тихо ответил Чжень. Он всё сражался со старым, ободранным и потрёпанным, но ещё не побеждённым тигром обиды и страха. Он всё пытался вернуться к праведному пренебрежению, но всякий раз отступал и снова начинал злиться. На учителя и сестру даоса, из-за которых его учителю пришлось убивать людей, и на самого Янь Ляо, за то, что не проявлял даже тени понимания или раскаяния. Словно всё шло своим чередом и всё было в порядке вещёй.
– Он знал, – после долгой паузы ответил даос. – Что чудища помешают Миру и Благоденствию.
– Мы и убивали чудищ! – не выдержал Чжень, но Ши Даоань поднял руку, призывая ученика замолчать.
– Я, кажется, понял, – тихо сказал он. – Твои учителя боятся той силы, что Саранча обретёт, пожрав монаха, подчинившего свою ци.
Даос не ответил. Он смотрел на Чженя, молча и уверенно. Оба не шевелились. Одна из свечей погасла, а следом за этим ударила молния. Через мгновение раздались раскаты грома. Гроза была совсем близко. Чжень понимал, что случайная молния может ударить в хижину и поджечь её, но не чувствовал страха. Он даже злобы уже не чувствовал. Тигр обиды не был повержен. Он сам ушёл, испугавшись поднятой руки Ши Даоаня. Чжень медленно погружался в холодное, тихое спокойствие. Учитель знает, что происходит. Значит, можно не волноваться, можно концентрироваться на одном деле и не распаляться. Делом, которое Чжень выбрал, было спокойное выздоровление.
– Они уже их жрали, – вновь разрубил тишину голос Янь Ляо. И снова после долгой паузы. – Мы побеждали чудовищ, овладевших ци. Даже чудовищ, идущих по пути Дао, убивал мой учитель. Но ты прошёл полный круг перерождений, будучи заключённым в одном теле.
Даос смотрел теперь на Ши Даоаня.
– Мы не знаем, что случится, когда Саранча пожрёт твою голову.
Ши Даоань кивнул. Прогремел гром, и травяной навес, закрывающий крышу, вспыхнул. В хижину ударила молния. Ши Даоань посмотрел наверх, не спеша подниматься с земли. Янь Ляо закрыл глаза, сложил ладони перед лицом, прижал большие пальцы к губам, а указательные к переносице и начал что-то шептать. Чжень всего на мгновение ощутил укол страха, но, видя невозмутимость старших, тоже успокоился. Он лёг на свой настил, тоже глядя вверх, на полыхающий навес. Огонь шипел и плевался, было невероятно красиво, и Чжень впервые в жизни пожалел, что Ши Даоань никогда не учил его поэзии. Сам монах, впрочем, всего два раза в год читал Чженю стихи, да и то не свои, а знаменитой наложницы Бань.
Сырой дым начал заполнять помещение. Даос закончил молитву, и настил погас. К счастью, ливень не ослабевал, и тишина не была полной и пугающей. Несмотря на то что все трое молчали, в хижине было спокойно и уютно. Никто не проронил ни слова до самого рассвета, и никто не двинулся с места. Чжень лежал, мысленно повторяя единственное стихотворение, которое знал. Единственное стихотворение, что два раза в год читал ему Ши Даоань. Юноша не знал, о чём думал его учитель. Даос, судя по закрытым глазам и сложенным перед лицом ладоням, молился или медитировал. Несколько часов говорил только дождь.
Ливень стал стихать к рассвету. Чжень снова уснул. Ему опять снилась мать, но в этот раз обстоятельства сна и его детали не были пугающими. Мать просто сидела на лавке, убаюкивала младенца, что-то тихо пела ему. На ней были дорогие одежды, которых Чжень никогда в жизни не видел, но знал, что они есть. Отец привёз с войны трофеи. Юноша во сне был старше и держал в руках гуань дао. Он улыбался, глядя на красавицу-жену, и радовался, чувствуя её страх. Чжень прикоснулся к лицу женщины, убрал слезинку. Рассмеялся и проснулся. Снова смеркалось.
– Я проспал весь день? – тихо спросил ученик монаха. Ему никто не ответил. В хижине больше никого не было. Чжень сел. Голова не болела, живот и грудь тоже. Юноша осмотрел плечо и ноги. Всё ещё ранен, всё ещё перевязан. Шевелиться больно, но не невозможно. Чжень закрыл глаза, успокаивая сердце и разум. Он концентрировал своё внимание всего на одном простом деле – дышал. Дыхание помогло. Когда юноша открыл глаза, он уже подчинил себе боль. Ученик монаха поднялся на ноги. Его слегка пошатывало. Он осторожно вышел из хижины. Свечи вокруг давно догорели, и новых никто не запалил. Снаружи было тихо – даже лягушки не квакали, хотя Чжень знал, как шумно бывает в сумерках на болоте. Не было ни стрекотания насекомых, ни воплей ночных птиц. Ничего. Чжень выбрался под лучи закатного солнца. Ни Ши Даоаня, ни Янь Ляо не было видно. Юноша огляделся. Он даже не мог предположить, в какой части болота находится. Так далеко заходили только охотники. Чжень обошёл вокруг хижины. Топь вокруг небольшого островка суши была совершенно одинаковой, куда ни посмотри. Тот же рогоз, те же ивы, та же мутная вода и те же кочки. Но больше всего Чженя пугало отсутствие насекомых. Юноша воспринимал их как неотъемлемую часть болота и почти не обращал на них внимания, когда приходил сюда ранее. И когда они исчезли, Чжень это сразу же заметил. Ученик монаха обошёл вокруг хижины во второй раз и в третий. Паника не сковывала его сердце, но медленно подбиралась. Чжень вообще не представлял, куда ему идти и где искать учителя.
– Нужно успокоиться и подождать их, – сказал юноша вслух, чтобы услышать хотя бы звук собственного голоса.
Он убрал с крыши хижины полусгоревший травяной навес, затем запалил огонь в очаге. Уселся перед ним на колени, положил на колени ладони. Дым поднимался выше, и Чжень вглядывался в него, безуспешно пытаясь обрести внутреннее спокойствие. Нет никакого смысла искать учителя на болоте, нет никакого смысла идти в топь, не зная даже, в какой стороне деревня. Он старался не бояться, старался рассуждать спокойно. Но мысль о том, что он остался один посреди болота, всё равно лезла в голову, и юноша не знал, где
