от неё скрыться. Чжень закрывал глаза, открывал их снова, не решаясь приступить к медитации. Пытался очистить разум, но всякий раз вздрагивал и приходил в себя, стоило ему только снять с себя первый слой самых сложных эмоций.
Чжень сидел у костра всю ночь, но не мог ни уснуть, ни обрести покоя. Он волновался, переживал, всеми силами отгонял от себя страх и одиночество. То, что он сидел на месте, а не расхаживал взад-вперёд по хижине и не выходил на болото, уже требовало героического усилия и было подвигом. Чжень пытался унять волнение, но солнце встало, огонь потух, а юноша всё ещё думал об учителе и пленённом даосе. Когда пламя погасло, Чжень вышел из хижины, поискал схрон с сухими дровами – он был накрыт старым, бронзовым щитом, неизвестно как вообще оказавшимся на болоте. Ученик монаха выбрал несколько относительно сухих веток. Схрон был организован хорошо, вода в него почти не затекла, несмотря на ливень, но на болоте всё равно нельзя укрыться от сырости. Хоть весь старинными щитами обложись. Юноша просушил дерево своей ци, просто прижав к себе и несколько минут просидев в обнимку с десятком крупных веток. Потом сложил их в очаг, разгрёб тлеющие под слоем пепла угли. Несколько минут Чжень раздувал пламя, вкладывая в каждый выдох частичку своей ци. Наконец очаг снова запылал. Дым повалил из крыши. Чжень уселся перед огнём, сложил руки на коленях, закрыл глаза. Это было всё, что он мог сделать.
Юноша прождал до заката и, когда солнце село, снова вышел из хижины за новой порцией дров. Запасов в схроне хватило бы ещё на пару дней. Он наклонился над старым бронзовым щитом и только тогда заметил, что за его спиной возникла человеческая фигура.
– Как хорошо, – задыхаясь произнёс человек. – Как хорошо. Я шёл на дым, Чжень. Иначе бы никогда тебя не нашёл.
Ученик монаха повернулся. Душевный покой, который он с таким трудом обрёл, разлетелся словно стая напуганных воробьёв. Чжень просто не смог подавить улыбку, и радость, такая же губительная для монаха, как и скорбь, захлестнула его, погребла с головой. Перед юношей стоял охотник Цзинсун. Он был цел, жив, мокр, подранен и выглядел смертельно уставшим. Цзинсун опирался на деревянный посох, на плече его висел охотничий лук, на поясе колчан со стрелами и длинный бронзовый нож с широким лезвием. Цзинсун тоже улыбался.
– Я так рад, что ты здесь, – всё ещё задыхаясь, сказал он. – Чжень, солдаты в осаде. Саранча окружила их лагерь. Ши Даоань и даос уже там, но они долго не выдержат.
– Мы сейчас же пойдём к ним, – ответил юноша. – Я постараюсь не быть обузой и смогу забрать с собой хотя бы дюжину рядовых чудовищ…
– Чжень, – Цзинсун покачал головой. – Ши Даоань послал меня. Сказал, чтобы мы уводили наших на юг.
– Но наши сражаются… – начал было Чжень, хотя уже прекрасно понимал, что имеет в виду охотник.
– Наши семьи. Всех деревенских. К Длинной стене. Ши Даоань говорит, что если сейчас Саранчу что-то и остановит, то только она.
Чжень сжал кулаки. Правильный путь подразумевает следование за учителем. Даже когда это трудно. Цзинсун положил руку на плечо ученика монаха, погладил по руке. Охотник смотрел на Чженя с жалостью и тоской, но сам для себя уже всё решил.
– Тебе нужно помедитировать? – спросил он. В его уставшем голосе были слышны и страх, и забота. Чжень мотнул головой:
– Нужно, но нет времени. – Он вернулся в хижину, затушил очаг. Повёл плечами, шеей, ногами. Сделал несколько коротких лу, перекатывая свой вес с одной части тела на другую. Вернул себе контроль над плотью, насколько это вообще было возможно. – Идём.
Цзинсун молча пошёл вперёд, указывая дорогу Чженю. Ученик монаха тоже ничего больше не говорил. Он смотрел на спину приятеля, всего на пару лет старше себя, и думал о том, что не может бросить учителя. Он не мог также и ослушаться его и не мог позволить себе начать придумывать оправдания. Путь не предполагал оправданий. Путь предполагает очищение разума и принятие правильных решений. Несомненно, правильным решением было бы защищать семьи соседей и уводить их на юг. Несомненно, неправильным решением было бы снова бросаться в жестокую битву, убивая и убивая живых существ. Пусть эти убийства и выиграли бы время для тех самых соседей. Здесь не над чем было раздумывать. Учитель сказал, что нужно сделать. Ученик понимал, что поступать иначе не просто ошибочно. Поступать иначе, значит, зря рисковать чужими жизнями. Путь на юг небезопасен, особенно сейчас. Саранча будет преследовать людей, и без Чженя эти люди вряд ли доберутся до Длинной стены. У Чженя не было причин останавливать Цзинсуна и говорить:
– Веди меня не в деревню. Веди к Крепости.
– Чжень, – Цзинсун обернулся. – Послушай, я понимаю…
– Я не понимаю, – честно признался Чжень. – Это всего лишь страсти и эмоции, которые мешают мне мыслить здраво.
– Тогда давай ты их выбросишь, – охотник натянуто улыбнулся. – И мы всё сделаем правильно.
Чжень развёл руками.
– Чжень, – голос Цзинсуна был вкрадчивым и нежным. Почти как голос матери. Что-то внутри Чженя вздрогнуло от этой мысли, но усилием воли юноша заставил себя успокоиться. – Я же не дурак. Я понимаю, о чём ты думаешь.
Ученик монаха молчал. Он не хотел думать. Все его душевные силы были направлены на то, чтобы только не думать, не представлять, не надеяться. Не слышать своих же мыслей.
– Ты ушёл тогда, – продолжал Цзинсун. – И твой отец погиб.
– Отец? – не сразу сообразил Чжень. – Я не думаю об отце.
– Врёшь, – качнул головой Цзинсун.
– Когда-то, в прошлой жизни, я хотел его гуань дао, – признался ученик монаха. – Уже не хочу.
– Врёшь, – голос Цзинсуна становился всё тише и холоднее. – Ты думаешь, я не понимаю тебя? Думаешь, не знаю, как плохо тебе будет, если погибнет и господин Ши Даоань? Думаешь, я совсем в своих лесах про человеческие чувства забыл?
Имя учителя ударилось о рёбра Чженя, но отскочило в сторону. Юноша смотрел в глаза Цзинсуну, но ничего не говорил. Он не думал, не боялся и даже не расстраивался оттого, что Цзинсун его и впрямь не мог понять. Как бы ни старался.
– Ты прошлого не изменишь, – упрямо говорил ученик охотника.
– Веди меня к крепости, – снова сказал Чжень. – Я не могу отдать им учителя.
– Тогда ты дашь умереть госпоже Айминь! – голос Цзинсуна дрогнул. – И всем остальным. Послушай, мы вдвоём ход битвы не изменим.
Чжень кивнул.
– Веди меня к Крепости, – снова сказал он. – Или мне придётся идти одному, и я точно
