и стал первым наследником Рода Изборских. Александр бы поступил с тобой так же…
Я замолчал, продолжив смотреть Алексею прямо в глаза. Эти слова нужно было сказать в тот самый день, когда он переступил порог моего кабинета с бутылкой водки в руке и дерзкой ухмылкой на лице.
— Он уже не вернется, но я не виню тебя, как и прадед, — спокойно произнес Волховский, давно приняв как данность то, что другой на его месте превратил бы в повод для кровной мести. — Ты говоришь это, потому что пытаешься загладить чувство вины?
— Нет, не поэтому, — сказал я, сделал шаг вперед и остановился. Между нами оставалось не больше полуметра — расстояние удара мечом, на котором арии стоят только если доверяют друг другу. — Или ты обретешь рунную силу, или погибнешь — другого не дано!
— Я могу погибнуть и с рунами на запястье, — Алексей усмехнулся, медленно поднял левую руку и снял перчатку — его единственная руна ярко мерцала золотом в тусклом зимнем свете. — Твоего отца… Прости, князя Псковского не спасли шестнадцать таких! Так какой смысл убивать, если это не гарантирует выживания?
— Без рун ты сдохнешь с гарантией, а с ними можешь побороться за собственную жизнь, — пояснил я, подавив раздражение.
Раздражение было направлено не на Алексея, а на мир, который не оставляет места для идеализма. На Империю, которая перемалывает своих детей, как жернова перемалывают зерно. На руны, которые требуют крови, чтобы одарить силой.
— Ты такой же удов идеалист, каким и я был когда-то, и тебе, как и мне, был нужен толчок. Был нужен тот, кто заставит подняться на первую ступень рунной лестницы. Я сделал это — можешь не благодарить!
Я произнес последнюю фразу с горькой иронией, которая удалась мне значительно лучше, чем предыдущая шутка в лимузине. За этой иронией скрывалась правда, которую я не хотел произносить вслух: я заставил Алексея убить человека не ради его блага. Я заставил его убить, потому что мне нужен был рядом рунник, а не безрунный арий.
— А если я не хочу подниматься по этой удовой лестнице⁈ — закричал Алексей, растеряв самообладание, с болью, которая копилась внутри слишком долго. — Мне каждое утро не бабы снятся, а кошмары, понимаешь⁈ Я вновь и вновь рублю голову этому бедолаге! Каждую ночь, Олег! Каждую удову ночь! Я вижу его шею, вижу сверкнувший клинок в своих руках, вижу, как кровь хлещет на камни, а голова катится и ударяется о прутья решетки. Я просыпаюсь с криком и не могу заснуть до рассвета, потому что боюсь снова увидеть это!
Хладнокровие как ветром сдуло, и передо мной снова появился эмоциональный и подвижный как ртуть парень. Маска рассудительного собеседника, которую он носил весь день, раскололась, как ледяная корка на весенней реке, и из-под нее хлынуло все то, что Алексей так старательно прятал — страх, отчаяние и отвращение к самому. В его глазах стояли слезы, а лицо было искажено гримасой ненависти.
Я знал это чувство. Знал так же хорошо, как знают старого врага. Мои первые убийства на Играх Ариев преследовали меня точно так же — навязчивые и неотвязные. Каждую ночь я видел лица убитых — их глаза, расширенные от ужаса, их рты, раскрытые в беззвучных криках, их руки, тянущиеся ко мне в предсмертных жестах — то ли за помощью, то ли за отмщением.
Со временем кошмары поблекли — не исчезли, а именно поблекли, как выцветают старые фотографии на стене. Лица убитых утратили четкость, крики стали тише, а кровь потеряла свой алый цвет, превратившись в бурые пятна на ткущемся гобелене памяти. Руны делали меня сильнее и черствее одновременно, сохраняя рассудок в добром здравии.
— У тебя нет выбора, понимаешь? — без тени сомнения заявил я.
Мой голос прозвучал убежденно и твердо. Я говорил так не потому, что не чувствовал боли Волховского, а потому, что знал: сочувствие сейчас — худшее, что я могу ему дать. Сочувствие размягчает, расслабляет и убаюкивает ложным ощущением безопасности. А Алексею нужна была правда — жесткая и неудобная, но спасительная.
— Если ты хочешь, чтобы я был рядом, то должен принять неизбежное…
Я выдержал паузу. Длинную, тяжелую, заполненную только свистом ветра в развалинах и далеким карканьем ворон, кружащих над крышами Изборска. А затем произнес слова, которые планировал произнести давно — слова, ради которых, возможно, и затеял эту поездку.
— В подвалах тебя ждет еще пара смертников…
Услышав последнюю фразу, Алексей вздрогнул. Вздрогнул всем телом — резко, судорожно, словно через него пропустили электрический разряд. Его глаза сузились, зрачки превратились в черные точки, а на скулах вздулись желваки, перекатывающиеся под кожей, как мелкие камни. Губы сжались в тонкую розовую линию — бескровную и бледную, похожую на шов, оставшийся после боевой раны.
Волховский смотрел на меня долго. Смотрел и молчал. Молчал так, как молчат перед прыжком в пропасть — когда решение уже принято, но тело еще не подчинилось разуму, и между намерением и действием простирается вечность.
Я отвечал ему тем же — смотрел в глаза, не мигая, и надеялся, что не увижу слез. Ведь арии не плачут. Почему моими верными друзьями становятся только эмоционально неуравновешенные плаксы? Мысль мелькнула и тут же погасла, задавленная другой, иррациональной: если парень разрыдается, то в будущем предаст меня. А если нет — то будет верен до конца.
— Я останусь с тобой, — тихо сказал Волховский, нарушив затянувшееся молчание.
Он упрямо смотрел мне в глаза и изо всех сил сдерживал слезы. Они предательски блестели на ресницах — тяжелые, крупные, готовые сорваться при малейшем движении. Его нижняя губа едва заметно подрагивала, а руки были сжаты в кулаки.
Я обнял парня за плечи и рывком прижал к себе, чтобы остаться в неведении — заплакал он или нет.
Глава 17
Моя новая стая
Псковская зима — долгая, беспощадная и холодная, была похожа на осаду, которую ведет терпеливый и безжалостный враг. Враг, у которого не кончаются ни силы, ни время, ни снаряды из колючего льда и промозглого ветра.
Снег, мороз и непрекращающаяся, вечная метель. Солнце, спрятавшееся за густыми низкими тучами, похожими на грязную овечью шерсть. Потребность увидеть его, как и к концу каждой зимы, ставшая буквально физической. Тупая, ноющая тоска, поселившаяся где-то в груди, между ребрами, словно вечный холод пробрался внутрь и свернулся там
