клубком, отказываясь уходить.
Ветер выл над казарменным двором, швырял в лицо снежную крупу, и мелкие ледяные кристаллы впивались в обнаженную кожу, оставляя на ней россыпи крохотных капель. Стены казарм — массивные, сложенные из серого гранита, были покрыты изморозью, блестевшей в тусклом свете зимнего утра, словно помутневший хрусталь.
Княжеская дружина в обновленном составе выстроилась на казарменном плацу. Несмотря на мороз, они стояли в снегу босиком и были раздеты до пояса: парням предстояла тренировка, на которой они должны были продемонстрировать умение сражаться и пользоваться Рунной Силой. Пар от разгоряченных рунной энергией тел поднимался над строем и тут же рассеивался, подхваченный порывистым ветром.
Я стоял перед бойцами с обнаженным торсом, широко расставив ноги, и чувствовал босыми ступнями обжигающий холод утоптанного снега. Мороз кусал обнаженную кожу, но одиннадцать рун, пульсирующих на запястье ровным золотым светом, не давали холоду проникнуть вглубь.
Наставник Гдовский кутался в зимний мундир справа от меня. Его обветренное, грубо высеченное лицо с глубокими складками, прорезавшими кожу от крыльев носа к уголкам губ, было спокойным и сосредоточенным. Пристальный взгляд серых глаз, цепкий и внимательный, скользил по строю, подолгу задерживаясь на каждом бойце. Его правая рука, затянутая в перчатку из толстой кожи, покоилась на рукояти меча. Десять рун на запястье были скрыты рукавом мундира, но их мощь ощущалась — ровная и устойчивая, подобная глубокому течению реки подо льдом.
Гдовский и Волховский-старший пытались убедить меня, что уподобляться рядовым дружинникам, щеголяя рельефным торсом — это дешевый популизм, но без особого успеха. Алексей, стоявший чуть позади и левее, вообще заявил, что я веду себя как мальчишка, который хочет понравиться новым одноклассникам.
Мой адъютант был недалек от истины — я не хотел противопоставлять себя парням, и дело было вовсе не в показном панибратстве. Мне было восемнадцать — примерно столько же, сколько и большинству из них. Разница была лишь в количестве рун на запястьях и в том, что я сидел на троне, а они стояли в строю. Но эта разница не давала мне права кутаться в теплый мундир, пока они мерзнут. Я апостольный князь, и должен быть первым среди равных — но не более того. Меня учил этому отец. Настоящий отец, не тот, чью фамилию я был вынужден носить.
Княжеская дружина изрядно приросла числом за счет новых ариев. Все шестьдесят бойцов были чистокровными ариями и прошли через Игры. Их отцы неохотно расстались с молодыми бойцами, но деться им было некуда — старики наконец приняли мою власть.
Каждый из двадцати трех зависимых Родов прислал по два рунника — именно столько я потребовал на площади после казни мятежников. Еще четырнадцать человек были из прежнего состава гвардии.
Оказавшись в Пскове, новобранцы не роптали: большинство из них были как минимум пятыми в очереди наследования, и занять княжеский трон могли лишь благодаря невероятному стечению обстоятельств или собственному изощренному коварству, которое позволило бы обойти более старших и опытных братьев и сестер.
Для них служба в княжеской дружине стала реальным шансом обрести независимость и положение в обществе, а если повезет — обзавестись землей и титулом. В случае невезения, в Прорывах не везло часто, погребальный костер уравнивал всех: и пятых в очереди наследования, и первых.
Решение расстаться с полукровками далось мне нелегко. Они не участвовали в родовых интригах, не мстили за убитых прадедушек и не косились друг на друга с плохо скрываемым недоверием. Но в этом же заключалась их слабость: они были наемниками. Хорошими бойцами, но наемниками. Они сражались за жалованье, за кров и за право жить в столице Княжества, которая смотрела на них сверху вниз, как чистокровная борзая смотрит на дворнягу.
Воевода Гросский с удовольствием нанял их на службу в Императорскую гвардию, не преминув заметить, что я разбрасываюсь ценными бойцами, как мальчишка — фантиками. Старик был по-своему прав, но я стоял на своем.
Мне были нужны не наемники, а верные единомышленники, которые будут сражаться до последней капли крови, потому что за их спинами — родные земли, матери, отцы и братья с сестрами. Бойцы, для которых Псковщина — не место службы, а дом. Единственный дом, ради которого стоит умирать.
Чем больше я общался с Волховским-старшим, тем больше проникался мыслью о том, что Империи грозят серьезные потрясения, и хотел подготовиться к ним по максимуму. Старик многого не договаривал, и за каждым его словом, за каждой оборванной фразой и многозначительной паузой скрывалось что-то, чего он не решался произнести вслух. Его тревога не была мотивирующей или показной — она была искренней. Тревога человека, который видит приближающуюся бурю и знает, что укрыться от нее смогут не все.
Я обвел взглядом строй и сделал шаг вперед. Снег захрустел под босыми ступнями, и шестьдесят пар глаз уставились на меня. Шестьдесят молодых ариев, каждый из которых убивал на Играх и знает цену крови. Шестьдесят потенциальных союзников или шестьдесят потенциальных врагов. Грань между первым и вторым этим утром была тоньше лезвия клинка.
— Вы все мои ровесники, — начал я, и голос, усиленный Рунной Силой, разнесся над плацем, перекрывая вой ветра. — Каждый из вас прошел через Игры. Каждый из вас убивал, терял друзей и братьев, обретал руны ценой чужих жизней и собственных ночных кошмаров. Я не буду лить вам в уши имперский пафос — вы его наслушались достаточно.
На площади воцарилась гробовая тишина. Стало отчетливо слышно далекие завывания ветра и шорох снежной крупы, заметающей плац. Я вытер глаза тыльной стороной ладони и продолжил.
— Задача, которая стоит перед нами, настолько же проста, насколько опасна. Мы должны защищать Псковщину от Тварей. Не Империю — Псковщину. Ваши родные деревни, ваши города, ваших матерей и сестер. Не мне вам объяснять, что мы будем первыми, кто шагнет в Прорыв, первыми, кто примет на себя тяжесть первого удара. Прорывы здесь случаются чаще, чем где-либо в Империи, потому что мы находимся на западном ее рубеже. Так было всегда. Так будет и впредь. И каждый раз, когда разверзнется очередная адская дыра и из нее полезут Твари, именно мы встанем между ними и теми, кого призваны защищать.
Я сделал паузу и обвел строй глазами. Парни внимательно слушали меня, но мерзли и терпеливо ждали, когда я закончу болтать и позволю им согреться в движении. Рунная Сила защищала от обморожения, но не от дискомфорта.
— Я говорю «мы», потому что никогда не прятался ни за чьими спинами — не буду прятаться и за
