чей прадед зарубил вашего в Прорыве сотни лет. Все это давно мертво, и место этим воспоминаниям — на погребальном костре, а не в ваших головах.
Он помолчал и снова обвел строй медленным, тяжелым взглядом. Снег падал крупными хлопьями — тихо, почти бесшумно и ложился на обнаженные плечи бойцов, чтобы стечь по разгоряченным телам тонкими струйками.
— Если вы не будете уверены в том, что парень из соседнего рода, прикроет вашу спину и будет сражаться рука об руку, словно родной брат, — вы погибнете, — Гдовский понизил голос до хриплого полушепота, и парни в строю невольно подались вперед, ловя каждое слово. — Погибнете глупо, бессмысленно и бесславно. Твари не интересуются вашими фамилиями, родословными и земельными спорами. Им все равно, Вронский вы или Вревский или Карачевский. Для них вы — мясо. Свежее, горячее, сочное мясо, обильно приправленное Рунной Силой.
Гдовский умел бить словом не хуже, чем клинком. На Играх Ариев его речи вгоняли в ступор самых отмороженных, и здесь, на плацу, действовали не хуже.
— Я понимаю, что мои слова противоречат всему, что я и другие наставники вбивали в ваши головы на Играх, — неожиданно заявил он. — На Играх мы учили вас убивать друг друга. Учили, что каждый вокруг — враг, конкурент, и ходячий труп с рунами на запястье, который нужно обезглавить, чтобы стать сильнее. Но вы должны зарубить себе на носу: различные обстоятельства диктуют различные модели поведения. Игры закончились. Полигон остался в прошлом. Здесь, на Псковской земле, ваш враг — не арий, стоящий рядом. Ваш враг лезет из Прорывов, и ему плевать на наши правила и традиции. Поэтому смертельное соперничество должно уступить место сотрудничеству, иначе подохнете все — и я вместе с вами!
— Мы собрались здесь не по своей воле! — заявил кто-то из середины строя.
Голос был громким, звонким и дерзким — голос человека, привыкшего говорить то, что думает, и не оглядываться на последствия. Я узнал его мгновенно, еще до того, как увидел лицо. Четырехрунник. Тот самый, который назвал меня псковским отродьем во время показательной казни. Тот, которого я схватил за грудки, швырнул на окровавленный помост и приставил клинок к горлу — и не убил. Не убил, хотя имел полное право и все основания.
— А у парня есть яйца, — шепнул я и подумал, что Гдовский превратит его в кровавый фарш.
Гдовский не превратил. Он отреагировал на эскападу парня спокойно, как делал это в самом начале Игр, когда мы, зеленые, еще не нюхавшие крови мальчишки, пытались показать зубы наставникам — не от храбрости, а от страха. Страх заставлял нас огрызаться, как загнанных в угол волчат, и только опытный и умный наставник мог увидеть за этими оскалами не наглость, а отчаяние. Гдовский видел.
На его лице не дрогнул ни один мускул. Серые глаза, мгновение назад обозревавшие строй с мягким прищуром, сфокусировались на говорившем — точно и безошибочно, как острие стрелы наводится на цель.
— Выйди из строя и представься, — коротко приказал он, не применив Рунную Силу.
— Военег Вронский, — ответил парень, сделав шаг вперед.
Он был высоким — примерно одного роста со мной. Четыре руны на его запястье мерцали тревожным золотом, выдавая внутреннее напряжение, которое он тщетно пытался скрыть. Глаза — серые, почти прозрачные, бесстрашно смотрели в лицо Гдовскому, но тело было напряжено, словно туго взведенная пружина — Вронский явно ожидал справедливой кары от наставника.
Я наблюдал за ним с холодным, цепким интересом. В тот день, на помосте, когда его спина была залита кровью казненных мятежников, а мой клинок упирался ему в горло, я увидел в нем себя — и пощадил. Пощадил не из милосердия, а из расчета. Такие люди — яростные и бескомпромиссные, либо становятся верными до гроба, либо всаживают нож в спину при первой возможности. Третьего не дано.
— Правила общения с командирами тебе хорошо известны, Военег, — спокойно заметил Гдовский лишенным каких-либо эмоций голосом. — И чем грозит их нарушение — тоже. На первый раз я прощаю твою дерзость, но не рекомендую испытывать мое терпение впредь.
Гдовский сделал паузу и оглядел строй. Все взгляды были прикованы к нему и Вронскому. Напряжение висело в морозном воздухе, как туго натянутая тетива. Парни ждали — ждали жестокой расправы, крови и публичного унижения. Так их научили на Играх: дерзость наказывается мгновенно и жестоко. Тот, кто бросает вызов наставнику, получает урок, который запоминает навсегда. Если остается жив.
Но Гдовский не оправдал их надежд.
— Встать в колонну по одному, равнение налево! — неожиданно рявкнул он, и строй повиновался мгновенно — вбитые на Играх рефлексы сработали раньше, чем разум успел осмыслить команду. — Дружинник Вронский, занять место во главе колонны!
Парень на мгновение замешкался. Его прозрачные серые глаза расширились, а брови поползли вверх — он явно не ожидал подобного приказа. Наказанный за дерзость арий во главе колонны? Вронский бросил быстрый недоуменный взгляд на меня, словно ища подтверждения, что он правильно расслышал. Я едва заметно кивнул, и парень с готовностью выполнил команду.
— Сто кругов по плацу! Бегом! Марш! — гаркнул Гдовский.
Колонна сорвалась с места, и через мгновение плац загудел, словно барабан.
Гдовский повернулся ко мне. Улыбка исчезла с его лица, как снег тает на объятом золотом клинке. Взгляд старого воина был напряженным и подозрительным — таким он смотрел на меня в самый первый день на Полигоне, когда разнял нас со Святом и пытался понять, кого ему прислали: будущего бойца или мертвеца.
— Что ты задумал, Олег? Если бы всех этих накачанных самцов собрала здесь Веслава, пока ты на Полигоне ошивался, — с насмешкой сказал Гдовский, кивнув в сторону бегущей колонны, — я бы даже одобрил ее выбор. Девка знала толк и в мужиках, и в политике. Но зачем эти высокородные юнцы тебе? С ними же проблем не оберешься⁈
— Я же говорил, что мне нужна гвардия, а не наемники! — так же тихо ответил я, наблюдая краем глаза за бегущей колонной. — Нужны бойцы, которые будут стоять не за абстрактную Империю, не за деньги и даже не за меня, а за Псковскую землю! За эти заснеженные поля, за эти промерзшие леса, за эти города и деревни, в которых остались их родные. Когда Тварь прет на тебя, а за спиной — мать и сестра, ты дерешься иначе. Дерешься так,
