ушей, готовых подслушать, и языков, готовых разнести весть.
— Тогда чего кота за усы тянуть? — Петр хлопнул себя ладонями по коленям, словно отряхивая невидимую пыль, — давай пошли ужо, только оружие не забудь и цацки.
— Да зачем они нам сегодня? — Митя засомневался, поглаживая гладкую рукоять револьвера в кармане.
— Ты давай не глупи, такие вещи всегда при себе нужно иметь, понял? А вдруг нападет кто, чем ты его накажешь? Словом? — напарник расхохотался, как будто услышал самую смешную шутку в своей жизни.
Митя вежливо улыбнулся и, решив не спорить, последовал совету Петра. Револьвер лежал в кармане, как чужой и опасный зверь.
Револьвер непривычно оттягивал карман, а кольцо на пальце так и норовило за что-нибудь зацепиться. Каждый раз, когда он двигал рукой, холодный металл напоминал о себе.
Петр в свою очередь надел блестящий амулет, похожий на начищенную до блеска ложку без ручки, поправил пару колец и вдел в ухо серьгу. Отчего стал походить на цыгана — такой же смуглый, кучерявый, разве что узкоглазый. Впрочем, может, и цыгане всякие бывают?
«Цыган», как решил про себя назвать его Митя, сунул револьвер за пояс, после чего застегнул пиджак, надел макинтош и направился к выходу:
— Давай тебе картуз что ли новый купим, а то что ж ты с непокрытой головой? — предложил Митя, глядя, как дождевые капли впитываются в волосы Петра.
— Может, и купим, а может, так обойдёшься, — буркнул тот, резко встряхнув головой, как мокрая собака, пригладил кудри и зашлёпал в сторону улицы, где томились в ожидании клиентов извозчики. Лошади стояли, понуро опустив головы, а «ваньки» кутались в рваные шинели.
Сторговавшись с одним из «ванек», они сели в его видавшую виды повозку, и та, покачиваясь и скрипя, тронулась с места. Деревянные оси визжали, словно протестуя против каждой кочки на дороге.
Тощая лошадь еле плелась по городским улицам, то и дело останавливаясь из-за паровых машин и более резвых «лихачей». Митя даже успел подумать, что пешком бы дошли быстрее. Впрочем, один плюс в этой поездке имелся: на голову не капало, а за это уже хорошо.Дождь стучал по кожаному верху пролётки, создавая уютный, монотонный шум.
Выбравшись у Сенного рынка, Петр вопросительно взглянул на Митю.
— Надо кое-кого сыскать, — ответил тот, направляясь к тому месту, где в прошлый раз сидели оборванцы.
Видимо, из-за дождя их у стены не оказалось, и бывший маг ощутил лёгкую досаду. «Вот так всегда — когда нужно, их нет», — подумал он с раздражением.
— Кого ищем-то, скажи. Тоже гляну, — предложил Петр, осматриваясь по сторонам, как ястреб, высматривающий добычу.
— Босяков, оборванцев местных, — ответил Митя, переступая через лужу, в которой отражалось серое небо.
— Тю, к чему они тебе сдались, — скривился Петр, плюнув под ноги с презрением.
— Много ты понимаешь. Их братия завсегда больше других знает, потому как везде бывают и никто на них внимания не обращает, — пояснил Митя. «Они как тени — их не замечают, но они видят всё», — подумал он про себя.
Серое небо низко нависло над Сенной, будто придавило её к земле вместе с криками торговцев, вонищей гниющих отходов и кислым запахом мокрой одежды.
Митя и Петр шли меж рядов, пробираясь сквозь толпу, как сквозь густой, вязкий бульон. Под ногами хлюпала грязь — не простая уличная слякоть, а особенная, рыночная: перемешанная с помоями, конским навозом и гнилыми овощами. Каждый шаг отзывался чавкающим звуком, будто сама земля нехотя отпускала их сапоги.
Ряды лотков стояли вплотную, образуя узкие, извилистые проходы. Над некоторыми натянули пологи, и с них стекали грязные капли, попадая за воротники прохожих. Торговцы, завернувшись в потрёпанные зипуны, орали наперебой, выкрикивая цены:
— «Свежая треска! Лопай, пока живёшь!»
— «Яблоки, яблоки, слаще мёда!»
— «Сапоги починю, как новые будут!»
Но голоса их терялись в общем гуле, как крики в шторм.
Петр некоторое время шёл молча:
— И то правда, — внезапно согласился он. — Я когда на улице рос, тоже всякое видал, а для таких как ты пустым местом казался. Злило дико. Глаза его на мгновение потемнели, будто в них всплыли старые, неприятные воспоминания.
— Значит, понимать должен, какие это ценные союзники. А вон, гляди, один из них! — Митя резко повернул подле мясного прилавка и направился к мальчишке, который так и вился подле торговки:
— Тётенька, а тётенька, ну хоть корку дай, — канючил он, — я ж не крендель прошу, а корку. А я за тебя, тётенька, Боженьку молить стану! — Мальчонка перекрестился, его грязные пальцы сложились в немудрёный крест.
— Уйди, не дай взять грех на душу, — отмахивалась та, прикрывая собой выпечку, — знаю я вас: одну корку — другому горбушку, потом глядь — и пирогов нет! Уйди, зараза, пока городового не позвала! Её лицо покраснело от злости.
— Ну что ж вы так, сударыня? — Митя одарил её лучшей улыбкой. — Он всего лишь ребёнок. — Бывший маг повернулся к мальцу, тот насторожился, следя за каждым его движением, как дикий зверёк. — Ну, сорванец, какую булку желаешь? Давай, куплю.
— Не надо мне ваших булок, — пацанёнок спрятал руки за спину, — мало ли вы за них попросите. Его глаза, блестящие и быстрые, как у крысы, метались между Митей и Петром.
— А ведь прав: попрошу. Я с неделю назад общался с одним из ваших, он мне за пятак показал, где городового убили. Может, знаешь, о ком я?
— Ещё бы не знать! Он потом всем тем пяткам хвалился. Пришлось навалять ему да забрать, чтоб не зазнавался, — поделился мальчик.
— Это вы на него зазря напали, — вздохнул Митя. — В общем, мне б с ним поговорить. А за это я тебе булку куплю и пятак дам, чтоб всё по-честному было.
— А не врёте? — Малец покосился на молчаливого Петра.
— Ишь какой! А с господами как с ровней балакает! Да разве ж они врать станут? Вот я тебе! — Торговка замахнулась на оборванца, и тот сжался, точно котёнок.
— Сударыня… — Митя перехватил её руку, и от вида железных пальцев у женщины затряслись губы. — Не надо так. Дайте-ка мне булку да послаще, а большего и не требуется. Петр, расплатись с барышней, — попросил он.
