фразой: «Приведите в чувства». Вопросов не задавал, но потом пришлось ему пару раз помочь с буйными пациентами. После моей крайней просьбы о помощи в лечении девчонки, я надеялся, что мы в расчёте, но, видно, он решил иначе.
— Игорь Юрьевич! — сказал мужчина так, будто увидел спасителя. — Заметил вашу фамилию на стенде принимающих. Решил, что лучше я к вам, чем к кому-то незнакомому.
Я смотрел хладнокровно.
— Сергей Петрович, — я повернулся к напарнице. — Мария, проверьте: есть в нашей стопке дело Боткина?
Мария быстро пролистала папки.
— Нет.
Я встал, вышел в коридор, через минуту вернулся с папкой из соседнего кабинета.
— Твой первый самостоятельный, — сказал я Черкасовой. — Если что, я рядом, не переживай. Приступай к аттестации.
Девушка удивлённо посмотрела на меня, но не растерялась. Она быстро взяла себя в руки, села на моё место, открыла папку с личным делом.
— Сергей Петрович, магия жизни, седьмой уровень, — начала она ровно. — Частная практика. Ваши пациенты — элита?
Боткин отвечал охотно, даже слишком. Говорил уверенно, пока Мария не добралась до финансовой части. Там возникла секундная пауза, которую маг жизни не мог не заметить. Боткин понял это первым и замолчал.
Мария чуть скосила взгляд на меня. Я едва заметно кивнул: раскручивай.
— Расскажите о счетах по графу Пелютину за последние полгода, — сказала она.
Мужчина прикусил губу, потом тяжело вздохнул.
— Сергей Петрович, — Мария не сводила с него глаз, — продолжайте.
Боткин сдался. Лишние десять тысяч из кармана Пелютина пошли на нужды приюта на Лиговском. Маг жизни потратил деньги на магические регенераторы для детей, которых официальная медицина списала со счетов.
— И граф узнал о хищении? — уточнила Мария.
— Граф? — Боткин коротко рассмеялся. — Он не умеет считать дальше своего бумажника. Он написал донос за мой отказ потакать его вредным привычкам. Я не выписал рецепт, который он хотел, и стал его личным врагом. Теперь он жаждет крови. Справка от вас это мой единственный шанс остаться в профессии.
Мария опустила ручку, смотря в бланк, там было написано ровно то, что она успела зафиксировать. И дальше писать было некуда: место закончилось.
Я молчал.
Боткин смотрел на свои руки со вздутыми от старости венами.
И в этот момент дверь допросной сначала щёлкнула замком, а потом открылась без стука. В щели появилась голова Пономаренко. Он смотрел на нас: Мария за большим допросным столом с бланками, Боткин на табуретке, я стоял, прислонившись спиной к стене. Что-то его удивило: недоверчивый взгляд лёг на Черкасову, задержался. Он явно ожидал застать что-то другое.
Я поднял глаза.
— Евгений Анатольевич, — сказал я спокойно. — Не заходите. У нас допрос. И закройте дверь.
Пауза. Наши взгляды встретились. Пономаренко дёрнулся, наверняка потянулся рукой к своей спасительной пуговице.
— Я просто проверял, продолжайте, — сказал он и закрыл дверь.
Мария посмотрела на меня. Я же снова смотрел на Боткина.
— Сергей Петрович, — сказал я.
Он поднял голову.
Я взял чистый бланк с небольшого стола и подошел к допросному, написал сам вердикт: «Нарушений финансовой дисциплины не обнаружено. Рекомендовано продолжить работу».
— Если граф Пелютин продолжит давление, то явится на допрос сюда лично. Я запишу это в деле.
Боткин посмотрел на бумагу, потом на меня.
— Игорь Юрьевич, я ваш должник.
— Нет, — покачал я головой и подошёл к двери. — Идите. И прошу: забудьте ко мне дорогу.
Он вышел.
Мария молча смотрела на бланк.
— Что? — спросил я, возвращаясь к столу.
— Ничего, — ответила девушка тихо.
Я открыл следующую папку, но чувствовал взгляд Черкасовой: она поняла, что я не выношу, когда система работает против людей.
Десятую папку я закрыл в половине первого.
Мария пересчитала стопку заполненных бланков:
— Одиннадцать. Боткин внеплановый.
— Пойдём пообедаем.
Столовая для сотрудников была на первом этаже. Длинные столы, казённые скатерти, запах сдобы и мясного. В дальнем углу несколько клерков из учётного отдела говорили вполголоса и в нашу сторону не смотрели. Основная масса народа придёт позже, ближе к двум.
Мария взяла тарелку борща, жаркое. Я взял хлеб и чёрный чай.
Мы сидели напротив.
За окном был внутренний двор: голуби на брусчатке, служебный «Руссо-Балт» у ворот. У соседнего стола сидело двое практикантов в серых плащах, один тихо рассказывал что-то, а коллега смеялся.
— Вы всегда так обедаете? — спросила Мария.
— Как «так»?
— Только хлебом.
Я посмотрел на неё.
— После одиннадцати чужих голов есть не хочется.
Она понимающе кивнула и продолжила обед. Ела не торопясь, так как понимала, что это единственная пауза дня, и тратить её на спешку незачем. Голуби улетели. Двор остался пустым.
— Идём, — сказал я, вставая. — Осталось ещё десять.
Мария наполнила термос новой порцией кофе, я взял воды. Мы вышли.
После обеда я аттестовывал вторую десятку, Мария записывала. Иногда ловил её взгляд, но девушка отводила глаза первой.
Двенадцатое дело — провинциальная целительница, нервная, говорила, не останавливаясь. Я дал ей выговориться примерно полчаса и лишь потом задал три вопроса. Сорок минут.
Тринадцатое — потомственный врач-дантист с рекомендательным письмом от папеньки. Письмо я отложил в сторону, не читая. Тринадцать минут.
Четырнадцатое. Старый геомант с орденской лентой. Смотрел надменно, делая одолжение самим фактом своего присутствия. Он отказывался снимать защиту, поочерёдно ссылался на восемь различных указов. Я знал все наизусть. Он не ожидал. Пятьдесят минут.
Пятнадцатое, шестнадцатое — быстро, не больше десяти минут, всё без запинки.
Семнадцатое — тихая женщина в трауре. Сидела на трёхногой табуретке ровно, как на нормальном стуле. Не боялась. Просто отвечала на вопросы коротко и точно. Четыре минуты. Я поставил штамп и долго смотрел на закрывшуюся за ней дверь, не понимая, почему.
К восемнадцатому мы говорили меньше, чем писали.
Я открывал папку, мы смотрели друг на друга, я задавал два вопроса, Мария заполняла бланк. Зелёный штамп.
Последняя папка. Штамп. Тишина.
Я закрыл её, откинулся, потёр глаза. Мария выровняла стопку, пересчитала вслух:
— Двадцать один.
— Закончили, — я хлопнул ладонью по столу и встал.
Она убрала термос в сумку. Я смотрел на пустое место, где до этого была стопка дел на сегодня, и был рад, что они закончились.
Черкасова встала, аккуратно подняла папки, прижимая их груди. Потом, не поднимая головы, спросила:
— А если бы Боткин украл для себя?
Я смотрел на неё и молчал.
Мария подняла голову.
Три секунды. Тишина.
— Я голоден, идём.
Мы вышли. Я закрыл дверь и взял у девушки папки.
Она уже знала ответ. Без слов.
Я сдал стопку дежурному в коридоре.
— До завтра.
— До свидания, Игорь Юрьевич, — слегка присела Черкасова.
Поднялся на административный этаж к Филипенко.
— Иван Иванович не возвращался? —
