кто-то, кого ты будешь держать подле себя, защищать, спасать, холить и лелеять!
Слова его были точными и беспощадными — такими, какими бывают только слова человека, который знает тебя лучше, чем ты знаешь себя. Знает, потому что провел с тобой бок о бок месяцы на Полигоне, видел тебя в минуты отчаяния и триумфа, в крови и в слезах, когда все маски сброшены, а душа обнажена.
— Возможно, все так и есть, — признал я, поднимаясь по ступеням и ощущая, как свежий прохладный воздух наполняет легкие, — но помимо всего прочего, я убил его брата…
— Убил на Играх, — перебил меня Гдовский и нахмурился, остановившись на ступеньку выше и обернувшись ко мне. — Даже Волховские относятся к этому как к естественному ходу вещей.
— Как раз в этом я не уверен, — ответил я, вспомнив многочисленные разговоры с Ладой — долгие, осторожные, полные недомолвок и пауз, в которых таилось больше смысла, чем в словах.
После первой встречи Лада никогда не обвиняла меня в смерти Александра. Но иногда, в редкие моменты, когда она погружалась в раздумья, в ее глазах ясно читался вопрос, который она никогда не задаст вслух. Молчание Лады было красноречивее любых слов.
— Дело не только в чувстве вины — все гораздо проще, — продолжил я, когда мы преодолели последний пролет и вышли на площадку перед массивной дверью, ведущей на первый этаж дворца. — Мне нужен рядом кто-то нормальный. Похожий на того, кем я был до Игр. И как только я вижу перед собой такого парня…
— Могу еще одного подкинуть — Военега Вронского, — сказал Гдовский с неизменной усмешкой на устах и толкнул дверь плечом.
— Благодарю — мне Алексея хватает! — отмахнулся я, выйдя следом за Гдовским.
— Это тот самый дерзкий парень, которому ты едва не снес голову на площади — обязательно присмотрись к нему! — продолжал гнуть свое Гдовский. — Из него получится хороший командир!
Парень, назвал меня псковским отродьем перед строем Имперских гвардейцев и даже не моргнул, когда мой клинок уперся ему в горло. Парень, которого я пощадил, живым будет стоить дороже, чем, чем мертвым. Если, конечно, удастся его приручить.
— Ладно, присмотрюсь — дерзкие мне нравятся, — я кивнул, признавая правоту наставника. — Пойдем лучше наверх, на смотровую башню, я покажу тебе Псков таким, каким ты никогда его не видел…
Повинуясь внезапному порыву, я повел Гдовского на вершину смотровой башни. Мне нужен был ветер — холодный, жесткий, вышибающий из легких подвальный мрак и из головы — навязчивые образы отрубленных голов, катящихся по каменному полу.
В последнее время я проводил на башне много времени, потому что только здесь чувствовал себя уединенно и свободно. Здесь, на высоте, где ветер дул постоянно и нещадно, и куда не долетали ни голоса чиновников, ни шаги просителей, ни стук в дверь с неизменным «ваша светлость, документы на подпись».
Вечерний Псков лежал перед нами словно на ладони. Город раскинулся от стен Кремля до дальних окраин, тонущих в синеватой зимней дымке. Улицы, узкие и извилистые в старой части, постепенно становились, и с высоты башни они казались венами и артериями огромного живого организма, по которым вместо крови текли потоки машин и людей.
Безрунный мир жил своей жизнью — параллельной нашей, существующей рядом, но словно в другом измерении. Мир, который не беспокоился о Прорывах, рунах и вечных Играх Ариев. Спокойный и добрый мир, который все не канул в лету лишь благодаря нашему — жестокому, залитому кровью миру ариев, принимавших на себя удары, предназначенные всему человечеству.
Вечерние огни начинали зажигаться — один за другим, как звезды на затянутом тучами небе. Фонари вдоль центральных улиц разгорались желтым, витрины магазинов и лавок светились теплым оранжевым, а в окнах жилых домов мерцали разноцветные отблески телеэкранов. Город словно надевал вечернее, расшитое яркими огнями платье, и в этот момент был особенно красив.
Псков дышал. Дышал ровно и спокойно, как спящий ребенок, не подозревающий о чудовищах, которые прячутся в темноте. И именно ради этого мирного дыхания мы — арии, существовали. Ради этих узких улочек, ароматного дыма, стелящегося над крышами, ради приглушенного смеха людей, ежедневно проходящих мимо стен Кремля и не задумывающихся о том, какая цена уплачена за их безмятежность.
— Красиво, но на Полигоне мне нравилось больше, — тихо сказал Гдовский, облокотившись на каменный парапет и разглядывая подсвеченную вечерними огнями панораму.
Лицо бывшего наставника в вечернем свете казался моложе, чем обычно: морщины разгладились, скулы обозначились резче, а в глазах, обычно цепких и жестких, проступило что-то мягкое, почти ностальгическое. Полигон был для него домом — единственным местом, где он чувствовал себя на своем месте. Местом, где правила были просты: сражайся и выживай. Местом без интриг, лизоблюдов, бумажной волокиты и подковерной возни.
— Извини, что вытащил тебя из твоего уютного мирка, — сказал я, встав рядом и опершись на парапет.
Мне очень хотелось вывести бывшего наставника на откровенный разговор и услышать его историю, расказанную Волховским-страшим, из первых уст. Узнать, почему десятирунник добровольно заточил себя на Полигоне, обучая мальчишек убивать друг друга. Узнать, от чего он на самом деле бежал, и какие Твари вальсируют в его душе. Но я не решился. Некоторые двери лучше не открывать, пока тебя не пригласят войти.
— Не за что извиняться, — пожал плечами Гдовский. — Император вытащил тебя, а ты — меня. Нельзя же вечно прятаться от Тварей, одолевающих нас изнутри…
— Нельзя… — согласился я.
Мы помолчали. Ветер усилился — швырнул в лицо горсть колючих снежинок и загудел в бойницах протяжным, заунывным звуком. Внизу, на казарменном дворе, еще тренировались гвардейцы — их маленькие фигурки перемещались по белому полю двора, сталкивались, отскакивали друг от друга, и стук тренировочных мечей долетал сюда ломким, прерывистым перестуком.
Гдовский проследил за моим взглядом и вытянул руку, указав на плац.
— Мне не нравится твоя затея собрать из желторотых заложников княжескую гвардию, — сказал он прямо, без обиняков, как привык говорить на Полигоне. — Я, конечно, сделаю все, что смогу, ты меня знаешь, но собрать вертолет из говна и палок получается далеко не всегда…
— Они не желторотики — все прошли Игры, — ответил я, не отрывая взгляда от казарменного двора. — Да и выхода другого не было, ты же знаешь. У нас обязательно все получится — иначе просто не может быть!
Последняя
