я меньше всего хотел говорить, но, парадоксально, именно он мог дать ответы на мои вопросы.
– Итак, Демиан, я рад, что ты лично решил посетить своего отца, – развалившись в кресле, Эрих уставился на меня.
Заявиться к нему в храм стоило больших усилий. Я мог по пальцам одной руки пересчитать количество раз, когда я видел его за последние полгода.
– Я по делу, – не скрывая отвращения, сказал я. – Берроуз покупал кровь на чёрном рынке. Тебе что-то известно об этом?
На лице Верховного мелькнуло удивление, но он мгновенно поспешил спрятать его за отрешённостью. Когда-то эта сдержанность внушала уважение, теперь же казалась мне дешёвой подменой – маской, которую он притащил из храма Сирка и так и не снял даже перед своим сыном.
Он отрёкся от всего, что связывало нас: от своей жены, от детей, от компании, от собственной крови. Выбрал жрицу и новый путь, будто прошлое было лишним багажом, который можно бросить на обочине.
Для первокровных семья всегда была больше, чем кровная связь или формальность – это убежище, клан, крепость. Мы могли жить столетиями под одной крышей, потому что только рядом с родными не приходилось держать лицо и притворяться.
Но Морвели потеряли это доверие в один день. Когда Эрих вышел за порог и не вернулся, дом перестал быть домом. Мы больше не могли быть единым целым, и сколько бы Калеб ни пытался удержать компанию, а мать – остатки уюта, трещина уже пролегла.
Когда мы были детьми, отец говорил, что мужчина – это стержень, на котором держится семья. Но, уйдя, он показал, что слова не гарантируют поступков. И каждый из нас понял: опора может рухнуть в любую минуту.
Мы были сильнейшей семьёй первокровных, но после его ухода каждый сделал собственный выбор – и каждый из этих выборов имел цену. Ошибки были нашими, не его, и расплачиваться за них приходилось нам самим.
Я не осуждал его за сделанный выбор, но имел полное право вычеркнуть его из числа тех, кому можно доверять.
– Нет. Жрецы, как обычно, доставляли донорскую кровь для ИКВИ около недели назад. Об остальном мне неизвестно, – наконец ответил Эрих, постукивая пальцами по столешнице.
– Есть предположения, зачем ему кровь в таких количествах?
– У Берроуза всегда были свои цели. Возможно, это нужно для очередного задания, – отозвался служитель с той же холодной невозмутимостью. – Юрий не отчитывается перед нами.
– Серьёзно? – усмехнулся я. – Мне казалось, что ИКВИ работают с Верховными и вы в курсе всех планов Берроуза.
– Юрий показывает нам то, что мы хотим видеть, как бы цинично это ни звучало, – сказал Эрих, стряхнув соринку с рукава пиджака, и вернул взгляд на меня. – На бумагах всё чисто: каждый месяц отчёты о ликвидации незаконных актиров. Пока он выполняет свою работу – никто не задаёт лишних вопросов. Тебе нужно выяснить, зачем ему кровь? Я могу позвонить…
– Не нужно, я сам узнаю, – поднимаясь, ответил я.
– Демиан, как продвигаются дела? Есть зацепки?
– Я предоставлю отчёт о проделанной работе, – холодно бросил я. – Кажется, так полагается?
– Так приятно видеть, что мои выросшие дети продолжают вести себя так, будто они подростки.
– Не каждому из нас удаётся так легко выйти из роли, Эрих. Но я восхищаюсь тобой, честно. Родной отец едва не закрыл сына за решёткой, боясь общественного осуждения.
– А я всё ждал, когда кто-то из вас припомнит мне это, – рассмеялся он, показывая истинную натуру мудака, каким был всегда. – К счастью, всё обошлось. Верховный Риэль отдал свой голос в пользу Калеба, и я знал, что так и будет. Моя репутация чиста, сын на свободе и, насколько мне известно, счастлив со своим донором. Это называется дальновидность, Демиан.
Следовало уйти и не ввязываться в конфликт, но я был на взводе. Голод заставлял меня терять остатки контроля.
– Ты в курсе, что Риэль причиняет боль Лидии? Он освободил Калеба не из-за собственной прихоти, а потому что это манипуляция, которую можно использовать.
Эрих нахмурился и сощурился, показывая, что он не понимает о чём я спрашиваю.
– Конечно, ты не в курсе – тебе же плевать на неё. Так вот, уважаемый Верховный Сирка: Лидия не хочет, чтобы кто-то вмешивался; она уверена, что рано или поздно Риэлю надоест играть с ней, – процедил я сквозь зубы. – Это не дальновидность, а слепота.
Эрих откинулся в кресле, сцепив пальцы на груди. Его взгляд стал тяжёлым, оценивающим, словно я был не сыном, а дерзким подчинённым, который позволил себе слишком много.
– Лидия всегда умела принимать решения сама, – медленно произнёс он. – И если она выбрала путь рядом с Риэлем, то это её выбор. Я не имею права вмешиваться.
– Ты не имеешь права называть себя отцом, раз позволяешь ей проходить через это. Я говорил с Риэлем: он обещал оставить её в покое, но ситуация не меняется. Знаешь, сколько раз я видел её слёзы?
– Ты слишком эмоционален, Демиан, – наконец сказал он, и в голосе прозвучало то самое покровительственное спокойствие, которым он всегда умывал руки. – Но эмоции ослепляют. Я вижу дальше вас всех.
– Ты просто смотришь в другую сторону, когда больно не тебе.
Больше не было смысла что-то говорить. Каждое слово разбивалось о его каменное равнодушие и возвращалось ко мне эхом, которое ранило сильнее, чем его ответы. Бесполезно доказывать что-то Верховному, который заранее решил, что прав. Бесполезно пытаться достучаться до того, кто воздвиг вокруг себя стены веры и самодовольства, спрятавшись за титул служителя и убеждая себя, что чужая боль – это лишь неизбежность.
Он бесследно упустил всё, что делало его отцом. Упустил нас, свой дом, саму суть того, ради чего первокровные веками держались вместе. Теперь за столом напротив меня сидел не мужчина, который когда-то учил меня быть сильным, а чужой человек, который давно отказался от этой роли.
Я только подошёл к байку, когда на телефон пришло сообщение, а следом посыпались звонки от Лидии. Не было сомнений, что ничего хорошего дальше не будет.
– Демиан! Я потеряла Розу, не могу до неё дозвониться… Мы сидели в кафе, я отошла…
– Потом позвоню, – холодно бросил я, не слушая дальше. Взгляд впился в экран, в одно слово, написанное Левьер.
