и сокровенного мира, куда она принесла с собой столько вещей, о которых прежде он даже не подозревал. Этот мир был в трех ликах.
Первый, обжитой, налаженный, невозмутимый, обитал в просторных и светлых комнатах на улице Турнон, где стояла современная, строгого стиля, скупо подобранная мебель, но было много книг, цветов и игрушек, к которым Жерар питал слабость. Рядом отлично уживались петух из полихромной керамики и мексиканский бык, русские матрешки, одетые в яркий ситец, китайские или польские бумажные «болванчики», расписная деревянная прачка из Швеции, сицилийская тележка в разноцветных перьях …
Второй лежал в тридцати километрах от Парижа в Сержи, укрываясь за желто-красными стенами старинного дома под черепичной кровлей и растекаясь в лесном пространстве, среди дремотной тишины, запахов кедра, дубовых и каштановых листьев. Ленивая Уаза несет свои маслянистые, плоские воды в нескольких шагах от заброшенной части парка, мшистой, заросшей плющом и низким кустарником. Больше всего Жерар любил Сержи ранним июньским утром, когда с крылечка можно охватить взглядом летнее великолепие его владений: молочную дымку над рекой, окаймленные тмином кудрявые грядки с морковью и салатом, ребристые листья земляники, пунцовую пушистость пионов, розарий, в котором крутятся дождевальные установки, молодые персиковые деревья и смоковницы. Здесь он чувствовал себя живым среди живого, здесь он сбрасывал личину «священного идола», высвеченную лучом прожектора, отдыхал от трудной и хлопотливой работы председателя в Союзе актеров.
Он бежал к этим каштанам и кедрам, спасаясь от рекламы, шумихи и мишуры, каждодневно преследовавших его и грозивших полным подчинением себе. Он оборонялся своим садовничеством, сельским уединением, долгими вечерами у камина с Анн, чтением Бальзака и Толстого. Его третий мир — такой же зеленый, но еще более гомонящий и солнечный на провансальской земле в виноградном Раматюэле, имении Анн, где особенно хорошо в мае.
В эти миры он мало кого впускал. «Я нокаутирую всякого, кто посмеет сунуть нос в мою жизнь», — говорил он осаждавшим репортерам, допрашивающим о цвете его носков и меню субботнего ленча, а на вопрос: «Почему вы редко появляетесь на людях?», — неизменно отвечал: «Потому что я люблю спать».
Когда родилась Анн-Мари и журналисты рвались взять у Жерара интервью, он отбивался от них и кричал: «Оставьте мою дочь мне, оставьте», а когда через полтора года появился на свет Оливье, для всех это явилось неожиданностью.
Известие застало труппу Вилара на приеме в польском посольстве. Жерар запаздывал, и, конечно, особенно волновались дамы: «Когда появится Жерар Филип?» Но раздался телефонный звонок, и Жерар сообщил Вилару, что у него родился сын и прийти по понятным причинам он не может. И так во всем. Жюри из репортеров по скандальной хронике присудило ему премию «Лимон», которой награждают самого необщительного актера года…
Но однажды журналистам удалось выудить из Жерара целую анкету. Вот она.
— Ваши моральные качества?
— Я честолюбив.
— Ваше самое похвальное свойство?
— Гордость.
— Ваш главный недостаток?
— Гордость.
— Вы по природе оптимист?
— Когда возникают безвыходные, запутанные или щекотливые положения, тогда я оптимист.
— Что вы ненавидите больше всего?
— Недобросовестность, мягкотелость, отсутствие профессиональной совести.
— Застенчивы ли вы? Если да, то при каких обстоятельствах?
— Я застенчив, но не спрашивайте, при каких обстоятельствах это проявляется.
— Находчивы ли вы?
— Когда не очень усталый.
— В чем выражается ваша нервозность?
— В дерзости.
— Что вас радует и беспокоит больше всего на свете?
— Человек.
— Чему вы обязаны своим успехом?
— Удаче, с одной стороны, и огромной работе, с другой.
— Вы легкоувлекающийся или отличаетесь холодным умом?
— Сначала я увлекаюсь, а потом все взвешиваю.
— О чем вы думаете чаще всего?
— О том, что мне нужно безотлагательно сделать.
— Где вы себя чувствуете лучше всего?
— У себя дома.
— А где очень стесненным?
— У незнакомых людей.
— Какие качества вы больше всего цените в женщине?
— Нежность, великодушие, ясность ума.
— А в друзьях?
— Молчаливость. Я люблю друзей, которые умеют молчать.
— Что привлекает вас помимо вашей профессии?
— Занятия других людей.
— Кем бы вы хотели стать, если бы не были актером?
— Врачом или ученым.
— Ваш любимый драматург?
— Мольер.
— Ваш любимый поэт?
— Поль Элюар.
— Кто, по вашему мнению, наиболее выдающаяся личность этого века?
— Ленин.
— Какие города произвели на вас самое большое впечатление?
— Рим, Варшава, Ленинград, Пекин.
— Если бы вам запретили жить во Франции, где бы вы поселились?
— В Риме, Варшаве или в Китае.
— О чем вы сожалеете?
— Об ушедшей молодости.
— Беспокоит ли вас состояние вашего здоровья? Часто ли вы обращаетесь к вашему врачу?
— Только когда болею. Я не большой любитель лечиться.
— Что вас удивляет в жизни?
— Ее краткость.
— Боитесь ли вы смерти?
— Да, очень боюсь…
Утро 26 ноября 1959 года выдалось промозглое. Заладивший мелкий дождь уныло барабанил по зонтам и плащам, забираясь под капюшоны и поднятые воротники. Но парижане, толпившиеся перед особняком на улице Турнон, 6, не расходились. Люди были самые обыкновенные и очень разные, большей частью молодые — студенты, завсегдатаи Национального народного театра. Сосредоточенно расхаживали перед домом, курили, молчали, изредка перекидывались короткими фразами, чаще просто смотрели на окна, занавешенные белыми занавесками в третьем этаже.
О смерти Жерара газеты сообщили накануне вечером «шапками», на восемь колонок, никто из актеров при жизни не удостаивался такой чести. У дворца Шайо выставили фотографии Жерара, улыбающегося доброй, иронической улыбкой Оттавио, перед ними росла гора венков… В кинотеатрах, где шли «Опасные связи», перед сеансом вспыхивал свет, и в репродукторах звучал голос: «Дамы и господа! Мы должны сообщить вам печальную новость: сегодня утром скончался Жерар Филип». Зрители вставали с мест и минуту стояли молча. Так было почти в каждом театре.
К подъезду его дома было не подступиться — лестницу запрудили фоторепортеры, вспыхивали флеши, пленка жадно ловила потухшие и вытянувшиеся лица «знаменитостей», близких друзей Жерара — Рене Клера, Анук Эме, Сержа Реджиани, Вилара. Арагон с Эльзой Триоле прошли через черный ход. В толпе перешептывались — издатель иллюстрированного еженедельника обещал три миллиона (старых) франков тому ловкачу, кто доставит ему фотографию мертвого Жерара. Подбивали Аньес Варда — она отказалась. Чересчур прыткого служителя похоронного бюро с позором выдворили из дома — соблазнившись баснословным гонораром, он под плащом прятал фотоаппарат.
Люди все прибывали. Низкорослая женщина в скромном пальто и с чемоданом в руке пробирается сквозь людские заслоны. Никто не знает, что это многолетняя костюмерша Жерара — Жанна Авелатор и что в ее чемоданчике — костюм Родриго.
Когда-то, в Авиньоне, сыграв Сида, Жерар сказал Анн: «Если вдруг умру, похорони меня в этом колете и плаще…»
Одетый Клером, Виларом и доктором Велле, Жерар лежит на диване —
