продолжая втягивать сводящий с ума вкус.
Левьер дёрнулась, пытаясь оттолкнуть меня другой рукой, но её движения тонули в моей хватке. Я стиснул пальцы сильнее и только тогда оторвался от её кожи. Медленно возвращая себе воздух, я вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на неё.
– Ты же этого хотела, Левьер. Чудовища, – прошептал я и шагнул ближе.
Жар распирал изнутри, пальцы сами скользнули к её бёдрам. Я подхватил Розу, усадил на столешницу и прижался, чувствуя, как между нами проходит дрожь.
Она нужна была мне, как бы я ни злился, как бы ни ненавидел себя за это. И в то же время я остро понимал: мне придётся смириться с тем, что я могу хотеть её до боли, но не могу заставить её хотеть меня.
Лучше бы я засунул своё благородство подальше, а не посмотрел на её заплаканное лицо. На лице читался страх. Левьер прикусила губу, но не сказала ничего.
– Ты боишься меня таким, но другим видеть не хочешь, – усмехнувшись, я стёр влажные дорожки с её лица и отошёл.
– Демиан, – тихо позвала она, хватая за футболку. – Ты не должен делать этого из-за меня. Я ведь падальщица…
– Блять, Левьер, – развернувшись, я схватил её, заставляя смотреть прямо на меня. – Ты нравишься мне! Нравишься, ты понимаешь? Мне не добиться твоего внимания, оставаясь тем, кого ты ненавидишь!
– Не надо добиваться моего внимания… Оно того не стоит.
– Я уже понял…
Есть женщины, которые уходят, проходит немного времени, а ты уже не помнишь их лиц.
Есть женщины, которые оставляют после себя шрамы. Их помнишь дольше, возвращаешься мыслями, пытаешься понять, что пошло не так. Ида была такой. Её лицо, голос, привычки ещё всплывают в голове, но со временем блекнут – остаётся только рубец, возвращающий память.
А есть такие, как Роза. О них не получится забыть. Они меняют привычный порядок вещей, заставляют поступать иначе, ломают правила. После них не возвращаешься к прежней жизни, потому что она уже не кажется настоящей. С Розой именно так. Она не похожа ни на кого, и это делает её опасной для меня, потому что впервые за долгое время я не уверен, кем стану рядом с ней.
Она боялась – это очевидно. И я сам виноват, что сказал ей о том, что перестал пить кровь.
– Раз я позавтракал, а времени на готовку нет, ты останешься без еды. Собирайся, нам пора, – добавил я, заставляя её округлить глаза от услышанного.
Я бросил эту фразу небрежно, но внутри ещё звенело от мысли: она та, ради которой я готов идти дальше, чем привык. Та, ради которой хочется добиваться, а не просто брать.
Роза вышла минут через десять. Привычные джинсы и футболка. Рука замотана бинтом, который она, видимо, нашла в ящике. Она не смотрела на меня, но я понимал, что дело не в страхе, а в том, что Левьер придумала себе что-то и боялась признаться в своей неправоте.
Как бы там ни было, я обещал, что буду везде таскать её с собой. Потому что не доверяю никому. Розе – в первую очередь. Кто знает, что она ещё может выкинуть. Специально или нет, это уже другой вопрос.
– Мы едем в офис. Ты будешь заниматься отчётом Фицжеральда. Недавно он прислал мне финансовые счета разных семей Ноктилии. Тебе надо пробить каждого, выяснить, сходятся ли цифры, и соответствуют ли их траты финансовому положению, – выводя машину с парковки, сказал я.
– Разве это не работа Фидж… Фицд… В общем, разве это не его работа? Хрень какая-то… По-твоему, первокровные честно указывают свои доходы?
– Умница, Роза, мыслишь в правильном направлении. Полагаюсь на твою внимательность. Мне нужны любые несостыковки…
– Демиан, с чего все вообще думают, что это первокровные? – вдруг спросила Левьер, глядя прямо перед собой. – Я понимаю, что так или иначе они замешаны, ведь актиров не может создать никто другой, но что, если всё это декорации. Что, если за этим стоит кто-то…
– Мы думали об этом, – признался я, мысленно поставив пометку, что приятно удивлён, что Левьер начала задумываться о том, что не всё зло от первокровных. – Очевидно, что это не человек. Вряд ли актир, таких могущественных просто нет…
– А если это… кто-то из служителей? – Роза повернулась ко мне, и наши взгляды встретились. – Не смотри так! Это всего лишь предположение. Я просто стараюсь мыслить логически. Подумай, кто так хорошо разбирается во всём происходящем?
Людей продают не первый год. Это не кустарная цепочка, а выстроенная система. Кого-то хватают внизу, кто-то прикрывает сверху. Всё работает слишком чисто, слишком продуманно. Никаких следов, никаких случайностей. А значит, кто-то умный и терпеливый держит эту сеть.
Верховные служат щитом и по идее должны перекрывать такие потоки. Но кому из них это нужно? Слишком большой риск для тех, кто строит свою власть на показной «чистоте» и контроле.
Когда-то каждый из Верховных отказался от крови в пользу служения. Какой смысл устраивать такой цирк, если не получаешь выгоду? И речь не про сольды. Служители в прошлом выходцы из обеспеченных семей первокровных.
– Мотивы первокровных понятны – жажда. Донорская кровь не всех устраивает. В головах некоторых до сих пор живёт мысль, что питаться нужно так, как это делали наши предки. Уж прости за правду, но есть те, кто действительно считает людей кормом. Именно поэтому теневой рынок процветает, именно поэтому людей продают. Какой смысл Верховным промышлять этим, если они отказались от крови?
– Я просто предполагаю… Как вообще происходит процесс отказа от крови? – Роза поморщилась, словно осознав, что этот вопрос касается не только нашего разговора, но и той новости, которую я ей сообщил утром.
– Есть целая система, насколько мне известно… Когда отец заявил, что хочет стать служителем, он уехал из дома в храм Сирка. Провёл там год среди жрецов, под постоянным наблюдением. Первое время его запирали, чтобы он мог справиться с тягой к крови. Потом выпустили и ввели препарат, похожий на «проклятие», которым собирались казнить Калеба за создание актира. Только Калеб не мог есть никакую пищу, а служитель не может потреблять кровь – организм её просто отвергает, – я намеренно ответил только про Верховных, не рассказывая про себя.
Мы подъехали к офису, но я остановился на парковке, не торопясь выходить.
– Инъекция вводится постоянно,
