смерть свою я попытался переложить на чужие плечи.
Подняв глаза, он виновато кивнул Ши Мину:
— Я знаю, что ты не хочешь убивать меня. Ни в чем не винишь, но все-таки ненавидишь. Я должен был сделать это сам, только…
Зачарованно глядя на клинок, старший Дракон правой рукой поднял его в воздух, а левой поддержал лезвие. Притихший меч стал будто меньше и легче, подстраиваясь под его ладонь.
— Только это будет долго и страшно, — негромко договорил Ду Цзыян и усмехнулся. — Не так-то просто убивать себя. Надеюсь, хотя бы это я смогу сделать достойно.
— Стой, — напряженно бросил Кот. Уши его поднялись торчком и мелко дрожали; неосознанно он потянул девушку за собой, не то оттаскивая подальше, не то пытаясь спрятать за собственной спиной. — Брось его. Брось меч.
Ду Цзыян непонимающе поднял взгляд. Его янтарные глаза потускнели и приобрели темно-красный оттенок.
— Брось! — суматошно выкрикнул Кот и с силой оттолкнул Ду Цзылу в сторону Вэй Чиена. Слепой музыкант едва успел выставить руки и рухнул на пол вместе с девушкой.
В голосе Кота прозвучала не уверенность, а какое-то предчувствие; подчинившись этому приказу и собственному чутью, Ши Мин выдернул из рук Ду Цзыяна меч и отбросил его в сторону.
С протяжным звоном клинок врезался в колонну и рассыпался на десятки частей. Обломки стрелами брызнули во все стороны. Черный дым клубами взвился вокруг остатков меча и осел грязными хлопьями сажи на выстуженный пол; на секунду показалось, что все закончилось.
Серое полилось постепенно, как сочится вода сквозь пробитое днище лодки. Поднялось выше, стирая за собой все цвета, липким бесцветьем скрыло узорчатые основания колонн. В этом мерном колыхании мнилось что-то настолько чуждое и пугающее, что невозможно было сдержать себя и не поддаться оглушающему чувству нависшей прямо над головой опасности.
Это не дым и не пепел — что-то иное, неосязаемое, не имеющее очертаний и описаний; оно появлялось из потускневших обломков меча, и хрупкий металл истаивал, как масло на раскаленной сковороде.
Орудие не могло быть разрушено извне, но оно разрушено, уничтожено безо всякой жертвы: только рукоять все еще угадывалась под блеклыми волнами, но в ней не осталось ни силы, ни свечения.
Инструмент разрушен, и сотни духов постепенно просачиваются оттуда, где были заперты.
Стопы опалило жаром: сухим и щекочущим, каким обжигал ветер в пространстве меча. Иней на окнах таял, потоками слез стекая по стеклам.
Вэй Чиен бросился к выходу, грубо волоча за собой девушку. На его лице был написан страх, губы беспрестанно двигались, но слов никто не услышал. Ду Цзыян оглянулся беспомощно. Он тоже понял все разом: и что жизнь ему не то оставили, не то брезгливо отбросили, не принимая жертвы, и что потоки серого куда опаснее и страшнее, чем могли показаться на первый взгляд.
Тысячи измученных душ, насильно запертых в безвременье и пропитанных желанием отомстить, в одной комнате с тем, кто обрек их на муки.
Не успею вытащить. Не успею.
Кожа Юкая была холодной и бледной, никак не согреваясь даже в иссушенном сером мареве, поднимавшемся все выше; ему было трудно дышать, и треугольник над губами посинел. Посинели и губы, и крылья носа, и ногти: эту синеву Ши Мин начал ненавидеть с одним коротким ударом сердца. Он постарался закутать лицо Юкая безжалостно оторванным рукавом, не зная, спасет ли ткань от этого удушья.
Мастер хрипло закашлялся, и Ду Цзыян попытался приподнять его голову, чтобы дать вдохнуть хоть немного воздуха. Кот в растерянности поджал под себя одну ногу, глядя на серое дымное море; услышав надсадный кашель, он подобрался и бросился к Ду Цзыяну. Поднимать истекающего кровью Ло Чжоу было поздно, души лишь прибывали, и конца им не было видно.
Стянув запятнанную кровью рубашку, Кот сложил ее в несколько раз, опустился на колени и с выражением упрямой решимости прижал к лицу Мастера.
Серое море пошло волнами и расплескалось по стенам, а потом с воем изнутри разорвалось, разом заполонив комнату до самого потолка и накрыв людей с головой.
Вокруг свистело, и рвалось, и трещало, словно вмиг налетела песчаная буря. Нестерпимый жар заставлял Ши Мина плотнее вжимать лицо в грубую ткань, сберегая глаза; одежду тянуло и дергало, будто ветер внезапно отрастил себе сотни рук.
Остатки воздуха тлели под ребрами, но мир вокруг перестал быть пригодным для хрупкой человеческой жизни. Скорчившись, Ши Мин с отчаянием попытался втянуть хоть какие-то крохи для дыхания из складок одежд Юкая. Тело бывшего ученика все еще оставалось прохладным, будто окружающий жар вовсе его не касался; за эту спасительную прохладу и цеплялся Ши Мин, пока гулко стучащее от удушья сердце поднималось все выше.
Изгнанные души подрастеряли свою мстительность и не бросились рвать своего обидчика на части. Ши Мин надеялся только, что холод, сменившийся жаром, не нанесет слишком больших повреждений; с трудом высвободив руку, он нащупал заострившееся лицо Юкая и натянул ткань повыше, до самых волос. Воздуха эта повязка не очистит — нечего очищать, — но кожу от ожогов должна сберечь.
Только бы бурю переждать и не умереть здесь, с окровавленными от потустороннего воя ушами и лицами, изуродованными удушьем. Гибнуть на пороге победы слишком обидно.
Любая смерть обидна, которую успел осознать и почувствовать.
В глазах заплясали цветные круги, тело с сиплым пугающим звуком пыталось втянуть в себя хоть каплю воздуха. Грудь изнутри забилась раскаленным песком, и мысли в голове пришли в хаотичное движение, путаясь и сталкиваясь между собой. Хотелось сжаться в клубок, уменьшиться до небытия.
Ладонь одеревенела. Тяжелая и непослушная, она двигалась сама по себе и кренилась то вправо, то влево; жар иглами колол кожу. Стиснув зубы, Ши Мин дотянулся до плотной ткани оторванного рукава и сжал ее.
Губы под его пальцами неуверенно шевельнулись и судорожно приоткрылись в попытке вдохнуть.
Только не приходи в сознание. Умереть во сне — великое благо; боль не успеет тебя догнать и вцепиться в загривок. Обида не повиснет кандалами на душе. Спи. Пожалуйста, спи.
Если бы я мог, то уснул бы вместе с тобой.
Гул вокруг становился все тише, и вместе с тем живительный воздух тонкой струйкой просочился внутрь иссохшего горла. Торопливо вдохнув, Ши Мин глухо закашлялся, захлебнувшись.
