фронта о передаче 5-ти заградительных отрядов в подчинение 24-й армии не выполнен.
Заместитель начальника Особого отдела Сталинградского фронта
Майор госбезопасности
В. М. Казакевич
Глава 3
Чем отличались штрафбаты и штрафные роты?
Принципиальная разница между штрафной ротой и батальоном состояла в том, что штрафбаты были подразделениями сугубо офицерскими (никогда на протяжении всей войны в штрафные батальоны уголовников из мест лишения свободы не направляли), причем имевшими в составе пулеметные, противотанковые и минометные взводы.
Все военнослужащие, направленные в штрафбат приказом по дивизии или бригаде (по корпусу – в отношении личного состава корпусных частей, по армии и фронту – в отношении частей армейского и фронтового подчинения), независимо от того, какое воинское звание они носили до направления в штрафбат (от младшего лейтенанта до полковника), воевали на положении штрафных рядовых. При этом их награды на время нахождения в штрафной части подлежали передаче на хранение в отдел кадров фронта (армии).
В штрафбат попадали заслуженные боевые командиры (чья вина была порой лишь в том, что попались руководству под горячую руку или не смогли выполнить заведомо нереальный приказ), бывшие командиры полков, батальонов, рот, начальники штабов дивизий (причем не только стрелковых) и бригад, политотделов, экс-руководящие работники тыловых служб, начальники складов, госпиталей, военторгов и даже проштрафившиеся райвоенкомы. Постепенно состав штрафных батальонов в ходе войны становился все более однородным. Психология некоторых бывших командиров и начальников показана в повести Вячеслава Кондратьева «Встречи на Сретенке». Один из героев, бывший старший лейтенант Геннадий Атласов, а теперь – штрафник, с горечью заявляет: «Рядовые мы теперь! Наше дело телячье – куда погонят, там и пасись. Винтовочку в руки – и ать-два! От карандаша надо отвыкать…»
Угодить в штрафбат можно было по самым разным причинам: проверяющий по собственной невнимательности подорвался на нашей же мине – и командир саперов становился крайним; сдал обороняемую позицию без приказа из-за невозможности ее оборонять; потерял в бою табельное оружие; переспал с красивой девушкой-связисткой и подцепил венерическую болезнь; нечаянно утопил танк в болоте; в первом же воздушном бою разбились два молодых лейтенанта, только что прибывшие из летной школы, – командир эскадрильи отправился в штрафбат; бывшие воры из штрафной роты ночью украли двадцатилитровую канистру с водкой на двести человек – «наркомовские» на весь батальон – материально ответственное лицо было направлено в штрафбат. В штрафбат командование отправляло и многих освобожденных из фашистского плена своих же офицеров.
Другими «способами» попасть в штрафбат у офицеров были: неудачные попытки взять разведчиками языка – а командование требует! («Однажды языка я добыл, но не донес…», как пел впоследствии Владимир Высоцкий); повреждение нового самолета при посадке; своевременно не установленная связь с передовой; склоки с начальством, пьяные драки, загульные отлучки из части или неоправданное применение личного оружия. Однажды майор, боевой кадровый офицер, командир штрафной роты, после завершения кровопролитного, но успешного боя, в предвкушении ордена устроил пир горой, пригласив на него не только вышестоящее начальство, но и дружбанов из Особого отдела. Но кто-то «стукнул наверх», и ротный был отправлен в штрафной батальон, но уже рядовым. За что? Дело в том, что его старшина после боя и тяжелых потерь в роте получил паек и водку на уже «мертвые души». Это было расценено как расхищение, злостный обман, повлекший за собой умышленный перерасход продовольствия. Майор оказался на скамье подсудимых. Приговор: 5 лет лишения свободы – два месяца штрафбата, хотя офицер и пытался оправдаться, заявляя, что продовольственный список роты был составлен и отправлен им еще до того боя…
Слишком бдительные
В январе 1943 года в освобожденном от фашистов Сталинграде командир стрелкового взвода праздновал день рождения жены (находившейся в это время в Москве). Награжденный двумя медалями доблестный лейтенант, приняв «несколько раз по сто грамм», сначала пустился в пляс, а потом, высунувшись из окна полуразрушенного дома, принялся орать родные орловские частушки, «добавляя от себя не только разные нецензурные выражения, но неуважительные высказывания в адрес нашего вождя тов. Сталина». Именно так написал в своем рапорте бдительный политработник И. Гришин, с которым лейтенант часто «был в контрах, называя его при встречах в штабе полка жирной и писклявой штабной крысой». А дальше все было как в уже упоминавшейся песне Владимира Высоцкого: «Он выволок на свет и приволок/ Подколотый, подшитый материал. / Никто поделать ничего не смог. / Нет, смог один, который не стрелял». Героического лейтенанта, неделю назад представленного к ордену Красного Знамени (представление, естественно, отменили), отправили под трибунал и, лишив звания и наград, откомандировали в штрафбат. Реабилитированный через два месяца за подрыв вражеского дзота и уничтожение двух танков, он дошел до Берлина и на колоннах Рейхстага написал то самое четверостишие, за которое его «упекли» в штрафбат. Только вместо Сталина там уже фигурировал Гитлер, которого ругать было можно и должно. Мемуары бывшего штрафника, награжденного тремя орденами и пятью медалями, ставшего впоследствии научным работником, при советской власти так и не были опубликованы – слишком много в них оказалось горькой «окопной правды», и жена ветерана, та самая Анна, чей день рожденья он праздновал в Сталинграде, прятала тетрадки, заполненные размашистым почерком, «до лучших времен».
Но потом наступила перестройка, гласность, научным работникам (особенно на периферии) стали платить символическую зарплату, и семье пришлось, по словам ветерана, «дружно перейти на солдатский паек». Из одиннадцати рукописных тетрадок в линейку осталось всего лишь несколько разрозненных листков. Сколько же таких записей кануло в Лету, не дойдя по потомков, не поведав им о том, как сражались и погибали их деды и прадеды…
Был ли у особистов свой «план» по обезвреженным вражеским лазутчикам, паникерам и замаскированным «врагам народа»? Подобно той смертельной разнарядке, которую спускали сверху в территориальные управления НКВД в 1937–38 годах, во время Великой чистки? Арестовать столько-то троцкистов, японских и польских шпионов, организаторов покушения на вождя и членов советского правительства, вредителей и пособников. Как обычно в таких случаях, многое зависело от личного решения начальства – карать всех провинившихся или же только злостных нарушителей дисциплины. Во время сражения на Курской дуге сержант-водитель Т-34 Олег Куликов умудрился написать краской под нарисованной на броне красной звездой матерное слово и «пальцы, сложенные в неприличном жесте, не свойственном советскому воину-герою». Так написал в рапорте своему начальству приехавший в часть с ревизией проверяющий особист. Куликов успел дважды спасти свою боевую машину (и экипаж) от залпов немецких «Тигров», удостоиться похвалы командира дивизии за находчивость и мастерство и… попасть после
