партии, включая Джека Джонса, члена городского совета от лейбористов в Ливерпуле, активно участвовали в наборе добровольцев в Интернациональные бригады. Несколько лейбористских муниципальных депутатов воевали в Испании. Оказавшись там, Джек Джонс, который позже сам был назначен лидером Профсоюза транспортных и неквалифицированных рабочих, стал политическим комиссаром роты «Майор Эттли», одним из очень немногих комиссаров-некоммунистов. В конце концов в октябре 1937 года партия официально отвергла невмешательство, а в декабре 1937 года Эттли посетил Испанию, чтобы продемонстрировать свое личное восхищение Интербригадами.
Невмешательство в равной мере устраивало и французов. Хотя Леон Блюм стремился помочь Испанской Республике, даже для него преимущества политики невмешательства выглядели очевидными. Конечно, ему пришлось столкнуться с сильным давлением противников помощи Испании – как со стороны Великобритании, так и внутри собственной страны. Среди тех, кто выступал против любой французской вовлеченности в испанский конфликт, были президент Франции, министры от Радикальной партии в возглавляемом Блюмом кабинете Народного фронта и объединенные силы французских правых. Позиция Британии также возымела решающее значение. С 1918 года французов не оставляли горькие воспоминания о потерях в Первой мировой войне, и потому они были одержимы бесконечными поисками безопасности. Когда пакт нацистской Германии и Польши о ненападении разрушил сеть союзов Франции с восточно-европейскими странами, она была вынуждена почти полностью положиться на британскую поддержку. Как только суть официальной позиции Великобритании разъяснилась, уже одного опасения утратить эту поддержку оказалось достаточно, чтобы склонить Францию к невмешательству. В распоряжении итальянцев были надежные сообщения, что британская поддержка французских предложений о невмешательстве была основана исключительно на вере, что это стало бы полезным инструментом для предотвращения французской помощи Испанской Республике. Маловероятно, что Блюм не знал об этом. В любом случае внутренние проблемы, с которыми сталкивался Блюм, исключали возможность красиво пройти по канату над пропастью международной политики. Широкие слои французского общества симпатизировали испанским националистам, и в то же время они были остро недовольны правительством Народного фронта. Оказавшись между этой оппозицией справа и чередой забастовок и беспорядков слева, французское правительство, как и следовало ожидать, пошло во внешних делах по пути наименьшего сопротивления. Опасения спровоцировать гражданскую войну во Франции сыграли немалую роль в решении Блюма принять политику невмешательства. Согласно его расчетам, если бы он выступил на стороне испанского Народного фронта, во Франции произошло бы фашистское восстание, в результате чего «Испанию не удалось бы спасти, а Франция стала бы фашистской».
Соединенные Штаты были слишком сильно связаны своим изоляционизмом политики «Нового курса», чтобы чрезмерно беспокоиться из-за того, что происходило в Испании. Американские стратегические интересы в Испании были незначительны. Впрочем, что касается инвестиций американцев в Испанию, то они составили в 1936 году восемьдесят миллионов долларов. Те группы, чье мнение имело политический вес и которые следили за событиями в Европе, резко разделились в отношении к Испании. Либеральные, протестантские и левые группы выступали за Республику. Правые, бизнес и бóльшая часть Католической церкви были за мятежников. Издательская сеть Херста недвусмысленно поддерживала Франко. Типичный заголовок, опубликованный в ее газете Journal 3 августа 1936 года, гласил: «В красном Мадриде всем заправляет Троцкий». Президент Рузвельт склонился перед властью правокатолического лобби, и 7 августа исполняющий в его администрации обязанности госсекретаря Уильям Филлипс объявил, что Соединенные Штаты будут «неуклонно воздерживаться от любого вмешательства в сложную испанскую ситуацию». Семью днями позже, выступая в Чатокуа, штат Нью-Йорк, президент сам представил формулу «морального эмбарго» на продажу оружия Испании как способа поддержания мира во всем мире.
Не принимая никаких новых законодательных актов, правительство США фактически продлило действие Закона о нейтралитете 1935 года. Либеральный еженедельник The Nation выразил протест, заявив, что это означало встать на сторону тех, кто противостоит Республике. Эмбарго, безусловно, нанесло Франко гораздо меньший ущерб, чем Республике. Например, пронацистски настроенный президент нефтяной компании «Teксaкo» Торкильд Рибер рискнул шестью миллионами долларов, поставляя националистам нефть, покрывавшую значительную часть их потребностей, в кредит. Его наказали незначительным штрафом. Однако «Гленн Л. Мартин Эйркрафт Корпорэйшн» из Балтимора и Роберт Кьюз, бизнесмен, специализирующийся на авиационных деталях, получили отказ в экспортных лицензиях на поставку давних заказов в Испанскую Республику. Протестанты были потрясены враждебностью испанских националистов к демократии и свободе вероисповедания. Они заполонили прессу письмами, в которых выражалось беспокойство в связи с использованием религиозных аргументов для оправдания зверств. Клод Бауэрс бомбардировал президента подробными письмами, призывая его помочь Республике. Рузвельт небрежно ответил: «Напишите-ка мне еще несколько замечательных писем, таких, как последнее». В 1939 году, когда Бауэрс вернулся в Вашингтон, Рузвельт сказал ему: «Мы совершили ошибку; вы были правы все это время». Выдающийся американский дипломат Самнер Уэллес, заместитель госсекретаря с 1937 по 1943 год, позже писал, что «из всей нашей слепой изоляционистской политики наиболее катастрофической оказалась наша позиция по гражданской войне в Испании».
Позиция Советского Союза была сложной и в целом гораздо тоньше. Хотя дипломатические отношения с Испанией были установлены 27–28 июля 1933 года, правоцентристские правительства, находившиеся у власти с конца 1933 по начало 1936 года, не желали выполнять соглашение. Соответственно, Москва смогла назначить дипломатического представителя только 29 августа 1936 года, лишь более чем через шесть недель после начала военного мятежа. СССР весьма неторопливо пришел на помощь Испанской Республике, и даже когда он это сделал, принцип, определявший его политику, едва ли имел отношение к идее распространения революции. В мае 1934 года Коминтерн дал сигнал к радикальному изменению тактики коммунистических партий. Социал-демократические партии в Европе больше не следовало критиковать как «социал-фашистские». Вместо этого, чтобы облегчить создание союзов между Советским Союзом и западными буржуазными государствами, коммунистическим партиям следовало предлагать совместные действия с социалистическими партиями. То был фундаментальный сдвиг в тактике Коминтерна – положивший конец десяти годам изоляционизма и сектантской жесткости. Причины этого сдвига кроются в изменившейся оценке Сталиным внешнеполитических интересов Советского Союза. Подъем фашизма в Италии и в еще большей мере нацизма в Германии убедили советского лидера в необходимости искать союза с демократическими капиталистическими государствами, Францией и Великобританией. Так, L'Humanité, французская коммунистическая газета, призвала к образованию единого фронта с французскими социалистами. Следствием этого стала дипломатическая попытка возродить традиционный антигерманский оборонительный союз между Россией и Францией. 2 мая 1935 года в Париже был подписан франко-советский пакт о взаимопомощи.
Вскоре после подписания этого пакта в Москве открылся VII конгресс Коминтерна, на котором политика Народного фронта была принята официально. Главной задачей конгресса стала разработка стратегии защиты Советского Союза от нападения извне. Центральным лозунгом, выбранным для коммунистических партий, был: «Борьба за мир и оборона СССР». Лидер итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти, которому предстояло стать представителем Коминтерна в Испании во время гражданской войны, ясно изложил это на конгрессе, заявив: «Для нас является совершенно бесспорным, что цели
