стратегическом сырье.
Италия была единственной европейской державой, чьей политике недоставало ни последовательности, ни рациональности. Ее географическое положение и отсутствие стратегического сырья диктовали ей сдержанную и реалистичную политику – подстраиваться под Англию, доминирующую в Средиземноморье морскую державу. Однако политика Муссолини всегда была продиктована его неутолимым желанием исправить предполагаемую несправедливость Версальского мирного договора. Нанося удары наугад, будь то на Корфу или в Абиссинии, Муссолини надеялся «сделать Италию великой, уважаемой и внушающей страх». Стремление энергично перекроить мировой порядок в пользу фашизма в конечном итоге привело к союзу с нацистской Германией и созданию оси Берлин – Рим. К своей роли основателя фашизма Муссолини относился с чрезвычайной серьезностью. Осторожность, которую он проявил в первые десять дней гражданской войны в Испании, продлилась недолго. Учитывая, что испанскую войну очень многие рассматривали как начало мирового контрнаступления против фашизма, он не смог устоять перед желанием вмешаться. Поражение испанских националистов стало бы поражением того, что он считал братским движением, а дуче не мог этого допустить, не в последнюю очередь из-за того почтительного отношения, с которым Франко вручил себя его покровительству. В любом случае Муссолини всегда искал арену, на которой можно было бы поиграть мускулами своих вооруженных сил. Испания в определенной степени рассматривалась итальянцами, как и немцами, в качестве возможного испытательного полигона для людей и техники. Однако важнее всего прочего была убежденность Муссолини в том, что погружение в кровь и насилие было единственным способом выковать дух нового фашистского человека.
С середины 1920-х годов дуче заявлял, что итальянские мужчины будут воспитываться в духе брутальной мужественности и беспощадной ксенофобии. Одновременно итальянских женщин будут понуждать производить больше детей мужского пола, которые станут воинами армии будущего. Целью была нация из шестидесяти миллионов итальянцев, которые «заставят мировую историю ощутить вес своей численности и своей силы». Это означало, как он заявлял в самом начале, положить конец «шантажу зерном и углем» и «сотрудничать в разрушении Британской империи». В 1925 году он доверительно признался дипломату Сальваторе Контарини, что «Гибралтар, Мальта, Суэц и Кипр представляют собой ту цепь, которая позволяет Англии окружить и запереть Италию в средиземноморской тюрьме». В течение следующих нескольких лет необходимость сломать прутья этой тюрьмы стала одним из наиболее частых (хотя и предназначенных для приватных сеансов декламации) рефренов Муссолини. Так или иначе, дуче разрывался между желанием уничтожить британцев и необходимостью заискивать перед ними.
Соответственно, пока Муссолини колебался, стоит ли ответить на просьбу Франко о помощи положительно, его очень успокаивал тот факт, что все сигналы из Лондона подкрепляли его предположение: британцы не сделают ничего, чтобы встать у него на пути. Казалось, ему предлагали лучшее из обоих миров – британцы оставались в стороне, пока он в Испании подрывал их средиземноморскую гегемонию. Даже когда первые итальянские самолеты направлялись в Марокко, итальянский поверенный в делах в Великобритании Витетти сообщил о широко распространенном сочувствии к испанским повстанцам и итальянскому фашизму в высших эшелонах Консервативной партии. Выводы Витетти основывались на беседах с консервативными депутатами – среди прочего с капитаном Дэвидом Марджессоном, лидером консерваторов в Палате общин, с высокопоставленными тори в Карлтон-клубе и с представителями прессы, принадлежащей виконту Ротермиру. Члены парламента от тори рассказали ему о своей уверенности, что события в Испании являются прямым следствием «подрывной советской пропаганды», и о своем желании увидеть разгром испанских левых. Правый политик Лео Эмери, бывший в начале 1920-х годов первым лордом Адмиралтейства, сказал ему, что испанская война подняла «проблему защиты Европы от большевистской угрозы». В январе 1937 года Муссолини сказал Герингу в Палаццо Венеция, что «английские консерваторы испытывают большой страх перед большевизмом, и этот страх вполне можно использовать в политических целях».
В решении Муссолини помочь испанским мятежникам экономические факторы имели еще меньшее значение, чем в решении Гитлера. Ключевым фактором была позиция Франции. Действительно, мотивированный решимостью подорвать французскую власть, он был взбешен первоначальными новостями о том, что Блюм планировал помочь Испанской Республике. Но ярость была бессильной, поскольку прямой конфронтацией с французами дуче рисковать не хотел. Однако, как только он узнал 25 июля о замешательстве в Париже, подразумевавшем, что французы не станут помогать Испанской Республике, он изменил свое мнение. Он увидел возможность покончить в обозримом будущем с перспективой того, что правительства Народного фронта Испании и Франции объединятся – в ущерб итальянским амбициям в Средиземноморье. Помогая Франко, он не только потакал своему эгоистическому взгляду на себя как на главную фигуру мирового фашизма, но и знал, что, как только колебания и малодушие французов станут очевидными, у него появится шанс изменить европейский, и особенно средиземноморский, баланс сил в пользу Италии. Победа националистов могла бы привести к изгнанию британцев из Гибралтара. Она же, вероятно, дала бы Италии доступ к базам на Балеарских островах. В любом случае это была бы прекрасная возможность ослабить коммуникации Британии с Суэцем. И казалось, будто все это можно было бы обеспечить по выгодной цене нескольких транспортных самолетов. Фактически ограниченный риск 28 июля менее чем за шесть месяцев перерастет в полномасштабную, пусть и необъявленную, войну против Испанской Республики. К августу 1936 года запросы осмелевшего Франко на военные материалы обретут новый размах. Вскоре на Майорке появится итальянский экспедиционный корпус под командованием Арконовальдо Бонакорси. Поскольку Франко в своем походе на Мадрид сталкивался со все большими трудностями, он, уже как будто это нечто само собой разумеющееся, обратился к Италии. И чем чаще Муссолини говорил «да», тем труднее в какой-то момент становилось сказать «нет» – поскольку, несмотря на то что демократии закрывали глаза, мир, конечно, знал, что дело Франко было делом дуче. Нельзя было позволить Франко проиграть.
Степень, в которой итальянское вмешательство в Испанию отвечало интересам внешней политики Гитлера и наносило ущерб интересам демократий, была проницательно оценена Ульрихом фон Хасселем, послом Германии в Риме. В сообщении, отправленном в Берлин 18 декабря 1936 года, он с энтузиазмом писал:
По моему мнению, если Италия останется глубоко вовлеченной в испанские дела, Германия имеет все основания испытывать удовлетворение. Роль испанского конфликта в отношениях Италии с Францией и Англией подобна роли абиссинского конфликта, который недвусмысленно выявил подлинные, противоречащие друг другу интересы держав и тем самым предотвратил втягивание Италии в сети западных держав и использование ее для своих махинаций. Борьба за политическое влияние в Испании обнажает естественное противостояние между Италией и Францией; в то же время само положение Италии в качестве сильного игрока в Западном Средиземноморье неизбежно порождает соперничество с Британией. И тем отчетливее Италия осознает целесообразность противостоять западным державам именно плечом к плечу с Германией.
Таким
