Глава 5. XV век – начало XVI века: под общее знамя Москвы
Прикрытая Русью от монголов Западная Европа за те два века – XIII-й и XIV-й, которые Русь провела под степным сапогом, сильно ушла в отрыв, в том числе – по части политических и личных свобод. Основательный труд В.И. Рутенберга «Народные движения в городах Италии», изданный Академией наук СССР в 1958 году сообщает:
«XIV – начало XV в. – время крупных крестьянских и городских восстаний средневековья. Уже в начале XIV в. на севере Италии вспыхнуло первое из этих народных движений – восстание Дольчино. Во второй половине столетия феодальную Европу озаряют огни Жакерии (крестьянская война во Франции, – С.К.); в Англии, впервые в истории, крестьянская армия с помощью горожан занимает столицу государства; восставшие крестьяне Северной Италии – тукины, вынуждают герцога Савойского подписать с ними компромиссное соглашение. В этот же период происходят такие крупные городские движения, как восстание Этьена Марселя в Париже, чомпи во Флоренции, ткачей в Генте и Брюгге… В начале XV в. грандиозное крестьянское восстание гуситов охватывает Чехию…».
Выше дана впечатляющая картина социальных отношений в Европе, развитие которой проходило под влиянием чисто внутренних факторов и причин. В результате того, что средневековым европейцам не выпала участь жить по прихоти безжалостных и невежественных поработителей, уже в XIII веке в наиболее развитых областях Италии по инициативе городов-республик было ликвидировано крепостное право. В передовых городских центрах Италии сопротивлявшиеся этим декретам феодалы лишались по закону политических прав.
А что же Русь – бывшая Гардарики, «страна городов», страна древнего вечевого прáва? В те же годы, в которые Западная Европа бурно развивает экономику и культуру, закладывая основы будущего капиталистического уклада, Русь лишь выживает. Политических прав русских князей никто не лишает, ибо князья, живущие под страхом вызова в ханскую ставку и удушения, политических прав – в европейском смысле – не имеют.
Тем более прав не имеет народная масса, а точнее, она реализует и развивает свои права до черты, которую провела внешняя чуждая сила носком сапога баскака или ханского подручника.
И вот с начала XV века Русь постепенно начинает снимать с себя цивилизационную и политическую удавку, наброшенную на неё монголами. Но что может стать залогом того, что эта удавка не будет более наброшена на русскую выю? Сама жизнь убеждает русское общество, что гарантировать России суверенное развитие способно лишь мощное государство с жёсткой государственной и общественной дисциплиной.
Когда-то – до Батыевого разора, киевские кожемяки и владимирские каменотёсы могли восставать против князей, добиваться свобод, собираться на городские веча…
Теперь же…
Теперь надо было строить жизнь и державу иначе. В глубине Европы, недосягаемые для кочевников, итальянцы, например, могли позволить себе роскошь городов-республик… На Руси же имелся один такой город – Новгород, но его никак нельзя было брать за образец.
Итальянские города-республики – те же Венеция, Генуя, Флоренция, враждовали друг с другом веками не хуже, чем Москва с Тверью. И, поскольку местнический патриотизм, как правило, конфликтует с общенациональным, идеи единой Италии возымели практический результат на не очень-то большом Апеннинском полуострове лишь в XIX веке. А Россия уже в XV век шагала с уверенными перспективами единого государства.
Однако, формирующаяся новая Русь – теперь уже Московская, была, увы, уже не Киевской Русью в одном очень существенном отношении, о чём сейчас и будет сказано.
Среди лживых посылок анти-русской историографии отыскивается тезис о том, что Русь якобы получила свою государственность как слепок с устройства Золотой Орды, начиная с абсолютного авторитета царя и заканчивая страхом вместо закона, как основы общественной жизни.
Это, конечно, не так, и повторяя уже сказанное, надо подчеркнуть, что государственность Московской Руси не могла не быть в основе своей преемственной по отношению к государственности Киевской Руси, а та, в свою очередь, основывалась на опыте первых государственных объединений русских славян. Иван Калита и Василий Тёмный мыслили не в духе Темучина или Бату, а были системными преемниками Ярослава Мудрого и Александра Невского.
А вот на чём монгольское иго сказалось сильно, так это на русском национальном характере. В результате полуторавекового постоянного чужого давления и владычества, которое не было избыто полностью и в XV веке, исходный русский национальный характер, сформировавшийся в до-киевские и киевско-суздальские времена, претерпел негативные изменения и был исковеркан. Необходимость для нескольких поколений русских людей жить на коленях – не жить даже, а выживать, изменила в массовой русской психологии многое.
И, по сути, с монгольских времён на Руси возникло и далее сосуществовало два принципиально отличающихся один от другого народа: по-прежнему великий русский народ Ивана-да-Марьи и ничтожный «расейский» народишко Ваньки-да-Маньки…
Увы, эти два народа дожили и до наших дней.
Два народа образовались как в самой толще народной массы, так и в верхних слоях российского общества… Причём элитарных «ванек-манек» в горлатных шапках и собольих душегрейках, а позднее – в расшитых камзолах и бриллиантовых гарнитурах, было побольше, чем среди простого народа. Сегодня же практически вся пост-советская «элита» на пространствах расчленённого Советского Союза состоит из ванек-манек.
Народ Ивана-да-Марьи бил чужеземцев, а народишко Ваньки-да-Маньки лизал им пятки.
Первый создавал певучие, берущие за душу песни, второй – похабные частушки.
Первый в тяжелую годину хмурил лоб, подтягивал пояс и засучивал рукава, второй – юродствовал.
Второй жил абы как, не очень интересуясь даже тем, что там есть за дальним лесом. Второй норовил отлежаться на печи, а первый…
А первый шёл за тридевять земель – не завоевывая их, а органически вбирая их в круг русского дела.
Это историческое обстоятельство – как и многие другие, увы, – почему-то прошло мимо внимания «записных» историков и вообще русской общественной мысли. А ведь без его учёта разобраться в русской истории невозможно, ибо она в своём послемонгольском фазисе оказывается двойственной!
Русскую историю рассматривают как нечто внутренне целостное, как единую историю единого народа, и впадают в ошибку.
Не приводя много примеров на сей счёт (из них, как отечественных, так и западных, можно составить отдельную книгу) приведу отрывок из статьи Фёдора Михайловича Достоевского «Два лагеря теоретиков», где якобы великий знаток русской души в 1862 году писал: «Допетровская Русь привлекает наше внимание, она дорога нам – но почему? Потому, что там видна целостность жизни, там, по-видимому, один господствует дух… Но… посмотря на неё вблизи… найдёшь, что лжи и фальши в допетровской Руси – особенно в московский период – было довольно. Ложь в общественных отношениях, в которых преобладало притворство, наружное смирение, рабство… Ложь в семейных отношениях, унижавшая женщину до животного… В допетровской, московской Руси было чрезмерно много… восточной лени, притворства. Этот квиетизм, унылое однообразие допетровской Руси, указывают на какое-то внутреннее бессилие»…
«Квиетизм» (французское quiétism от латинского quietus – бездействующий) – это религиозно-этическое учение, проповедующее смирение, покорность, пассивное, мистически-созерцательное отношение к действительности, «непротивление злу», полное подчинение «божественной воле». И возникло это учение в XVII веке не в Киеве и не в Костроме, а в Испании и Франции, где его проповедниками были М. де Молинос и Ф. Фенелон.
Какое отношение к этому взгляду на жизнь (если это можно назвать взглядом на жизнь) имели русские князья Дмитрий Донской и Владимир Донской Храбрый, Иван Калита и Василий Тёмный, русские военачальники Боброк-Волынский и Фёдор Басенок, русские купцы Афанасий Никитин и Лука Строганов?
Или это всё не русские люди? Или это – исключительные личности, которых из года в год и из века в век окружало «унылое однообразие» проникнутой «внутренним бессилием» народной массы?
А кто же тогда, спрашивается, расширял с XV века русские пределы? Кто основывал новые города, строил крепости и храмы, шёл на Урал и в Сибирь? Кто ковал плуги и серпы, сеял рожь, ткал льняные холсты, отражал монгольские набеги, презрев принцип «непротивления злу»?
Кто, наконец, добывал те меха, которые везли в Европу не только ганзейские, но и русские купцы? Или вот в Москве с XIV века особо значимыми стали «гости-сурожане» – купцы, торговавшие с Византией и итальянскими городами через гавань Сурожа в Крыму. На принципах мистически-созерцательного отношения к действительности они дальше московских посадов не уехали бы…
