ХУДО БУДЕТ
]
Блею тихо, как овечка.
Загремел замок на двери,
Кто-то зыкнул: «Эй вы, звери,
Вы, крамольники, паскуды,
Выбирайтесь-ка отсюда, —
Есть злодеи поважнее,
Вас же в общую… Живее!..»
Вверх погнали шагом скорым
По каким-то коридорам…
Двери, двери — нет им счета,
Сквозь глазки там смотрит кто-то.
Глянешь — сердце замирает,
Всё одно лицо мелькает:
Взгляд горит, не щеки — глина.
Человек то иль скотина?
Ох, в остроге, как в гробнице, —
На одно лицо все лица!
Шли мы, шли, всё дальше гонят,
Всюду сырость, а от вони
Мне в груди дыханье сперло,
Будто кто схватил за горло.
Тут нам место показали,
Мы вошли, нас развязали,
Хлеба черствого швырнули
И опять на ключ замкнули.
Тьма народу здесь сидела.
Глянул я — душа сомлела:
Лица синие, заплыли!
В камере лишь нары были.
Все лежат на них, хохочут,
Места дать никто не хочет.
«Кинь-ка, — требуют, — на фляжку.
А не кинешь, так парашку
Каждый день таскать заставим
И без хлебушка оставим,
Так обучим дуралея —
Волдырями вспухнет шея!»
Задрожал я весь, боюся,
«Отче наш» шепчу, молюся…
Бог дал вспомнить: золотовка
В зипуне была зашита,
Заплатила как-то вдовка —
Свез на мельницу ей жито.
Быстро я монету вынул,
На пропой тем людям кинул.
Не приметил, как схватили,
Только видел — водку пили.
Разговор тут завязался:
«Как же с хатой? Кто остался?
Да за что и где схватили?
Много ль тюрем исходили?»
Поучают: «При допросе
Отвечай на все вопросы:
Ничего, мол, знать не знаю,
Чей я есть, какого краю!
Малым был — слепых водил,
А подрос — и сам бродил;
Не приписан я по сказке,
Так живу вот с божьей ласки.
Бог — мой батька, земля — матка!
Затверди — и выйдет гладко…»
Так сидим до марта тихо
Без добра, но и без лиха.
Ну, а в марте шлют бумагу,
Чтоб доставили бродягу —
Нарушителя закона,
Супротивника короны,
Что Линдаркою назвался
И с чиновником подрался.
Заковать — злодей он лютый,
На ногах чтоб были путы,
Дать конвой ему престрогий,
А не то сбежит в дороге!..
И еще там бед немало
Мне начальство обещало…
Утром нас чуть свет подняли,
От казны одежду дали.
Поскидали мы сермяги,
А солдаты, взяв бумаги,
Нас связали — и в дорогу.
Я подумал: «Слава богу,
Хоть нас солнышко согреет,
Ветерок в пути обвеет,
Теплым дождиком помочит,
Может, пташка спеть захочет».
Зарыдал, увидев небо,
Тут, сдается, и без хлеба
Был бы сытым на свободе,
Словно кролик в огороде.
Тут, сдается, и пропал бы,
За свободу жизнь отдал бы!
Птахи бога хвалят, свищут,
Пастухи палят огнища,
Землю солнышко пригрело,
И на сердце посветлело.
До полудня шли мы этак;
Сколько ласки, сколько света!
То полянки, то лесочки,
По обочинам цветочки!
К ночи в городе мы стали
И в холодной ночевали.
А заря чуть засветила
(Благовещенье то было) —
Волокут меня к допросу.
Ну, дадут, подумал, чесу!
Привели. Судья бывалый,
Хоть не стар и ростом малый,
Что отвечу — всё запишет
И ногою знай колышет.
Как спросил он: «Кто, откуда?» —
Вспомнил я советы люда
Там, в тюрьме, и отвечаю:
«Ничего я знать не знаю!»
Тут и отчима позвали,
Допросили, расковали
И в деревню отослали.
Мне ж оказал он: «Ты, бродяжка,
Скрыл прозванье, будет тяжко:
Сорок розог, после — роты.
Сознавайся лучше: кто ты?»
И всё пишет, пишет, пишет
И ногою всё колышет;
Притомился, дал другому,
А потом ушел из дому.
Мне ж в тюрьму опять дорога.
Да теперь я, слава богу,
Одинешенек остался.
Плакал отчим, как прощался:
«Помни, здесь тебя не кину,
Коль до срока сам не сгину,
Коль не кара божья пала,
Коли правда не пропала,—
Вырву я тебя из пасти,
Одолею все напасти!
Бог поможет против силы,
Правда выйдет из могилы!»
Молвил это, поклонился
И слезами вновь залился.
Всё во мне похолодело,
И в очах вдруг потемнело,
Сердце биться перестало,
Что со мной, не знаю, стало:
Наземь замертво свалился
И в больнице очутился…
Голова моя обрита,
Всё лицо водой залито,
А пить хочется — нет силы,
Речку б выпил, коль пустили б.
Три недели здесь я пробыл,
Все свои пожитки продал,
Отдышался понемногу,
Жив остался, слава богу!..
Так томился я, не зная,
Что хозяин мой на воле,
Торбу взяв, не отступая,
По судам начальство молит.
Трижды в Вильну, семь раз в Лиду
Он ходил дела разведать,
Клятву дал — пока не выйду,
Даже дома не обедать.
Раздобыл он все бумаги,
Приписал меня по сказке…
И родной отец не всякий
Смог явить бы столько ласки.
А под осень, в час вечерний,
Привели меня в деревню,
Всех соседей пособрали.
Те, что знали, — рассказали:
Как я жил, когда родился
И как батька мой женился…
Всё, как есть, сказали чисто:
И что имя мне — Калиста,
А прозвали, мол, Линдаркой
Потому, что нищ и гол,
Как линдар, что на фольварке:
Всё именье — он да вол.
А чиновник был уж новый,
На людей глядел не строго,
Тихий, видно нездоровый,
Терпеливый, слава богу.
Просидел еще полгода,
Март настал — пришла свобода,
Развязали, отпустили
В тот же день, когда крестили!
