видел змей, накрест с гадюками
сплетающихся над родом злым, —
судьбу нашу.
Голоса от камня, от сновидения
более глубоки здесь, где мир темнеет,
35. память изнурения, коренящаяся в ритме,
бившем землю ногами
забывшимися.
Тела, погрузившиеся в основы
иных времен, обнаженные. Глаза
40. устремленные, устремленные к знаку,
которого не разглядеть, как ни старайся.
Душа,
пытающаяся стать твоей душою.
Даже тишины нет у меня более
45. здесь, где жернова остановились.
Октябрь 1935
Из цикла «Тетрадь упражнений». 1928–1937
По поводу одного чужого стиха
Элли, Рождество 1931 года.
Счастлив проделавший странствие Одиссея.
Счастлив, если в начале пути он чувствовал, что в теле его простерты снасти крепкие любви, словно жилы, гудящие кровью.
Любви в неисчерпаемом ритме, неодолимой, как музыка, и непрестанной,
потому как родилась она с нашим рождением, но когда мы умрем, умрет ли она – про то ни мы, ни кто другой не знает.
5. Молю бога помочь мне высказать в минуту великого блаженства, какова она – эта любовь.
Иногда, возвратившись с чужбины, я слушаю ее далекий гул, словно шум моря, сочетавшегося с неизъяснимой бурей.
И тогда вновь и вновь является мне призрак Одиссея с глазами красными от соли морской
И от страсти созревшей сполна видеть снова дым, идущий от тепла его дома, и пса, одряхлевшего у ворот в ожидании.
Он стоит, огромный, шепча из поседевшей бороды слова нашего языка так, как говорили на нем три тысячи лет назад,
10. Протягивает ладонь с мозолями от канатов и руля, с кожей, выделанной сухим северным ветром, зноем и снегом.
Он словно хочет изгнать из нас сверхчеловека – Киклопа, видящего одним глазом, Сирен, слушая которых забываешься, Скиллу и Харибду —
Чудовищ столь сложных, что мы даже не можем подумать, что он был человеком, боровшимся в мире, обладавшем
душою и телом.
Одиссей огромен: он тот, кто сказал, что нужен деревянный конь, и ахейцы овладели Троей.
Мне кажется, что он приходит советовать, как мне тоже смастерить деревянного коня и овладеть моей Троей.
15. Потому что говорит он спокойно и просто, без напряжения, словно знает меня, как отец
или как старые моряки, которые, прислонившись к своим сетям, в час, когда наступала зима и свирепел ветер,
Пели мне в годы моего детства песню Эротокрита со слезами на глазах:
тогда я вздрагивал во сне, слушая о супротивной судьбе Аретузы, спускавшейся вниз по ступеням мраморным.
Он рассказывает мне о тяжкой боли чувствовать, как паруса твоего корабля наполнились
воспоминаньями, душа твоя стала рулевым веслом,
20. А сам ты – одинок, покрыт мраком ночи и не можешь управлять собой – как на току солома;
Рассказывает о горечи видеть, как товарищи тонут в бурном море, разбросанные порознь, один за другим.
И как странно исполняешься ты отваги, разговаривая с мертвыми, когда живых, оставшихся с тобой, уже не достаточно.
Он говорит… И еще я вижу, как его руки, умевшие проверить, хорошо ли изваяна на носу корабля сирена,
дарят мне лазурное море без волнения в самый разгар зимы.
В манере Й.С.
Всюду, где я бываю, Греция меня ранит.
На Пелионе, среди каштанов рубаха Кентавра
скользила меж листьев, пытаясь обвить мое тело,
когда поднимался я вверх по дороге,
а море следовало за мною,
5. тоже поднимаясь, словно ртуть термометра,
пока мы не пришли мы к горным водам.
На Санторине, когда прикасался я к островам утопающим,
слушая игру свирели где-то средь скал из пемзы,
руку мою пригвоздила к борту
10. стрела, вырвавшаяся вдруг
из дальних пределов угасшей закатом юности.
В Микенах я поднял огромные камни и сокровища Атридов
и спал с ними в гостинице “Елены Прекрасной,
жены Менелая”,
и лишь на рассвете исчезли они,
когда прокричала Кассандра,
15. повесив петуха себе на черную шею.
На Спецции, Поросе, Миконосе
изводили меня баркаролы.
Что нужно всем тем, кто говорит,
что они в Афинах или в Пирее?
20. Вот приехавший саламинский приезжий спрашивает
другого – может быть, он “из Омонии шествует”,
“Нет, я из Синтагмы шествую,
– отвечает другой довольно. —
Встретил Янниса, и он угостил меня мороженым”.
Греция между тем в пути:
Мы ничего ведь не знаем:
не знаем, что все мы сошли с корабля,
25. Не ведаем горечи порта, когда все корабли в пути,
и высмеиваем тех, кто ее изведал.
Странные люди, говорящие, что они в Аттике,
но нет их нигде.
Они покупают “куфеты” себе на свадьбу,
Имеют “власоспас”, фотографируются:
30. сегодня я видел, как человек, сидя на фоне
с птичками и цветами,
позволил руке старика-фотографа распрямлять морщины,
оставленные на его лице
всеми небесными птицами.
Греция между тем в пути, в пути непрестанно.
35. И, если “мы зрим Эгейское море мертвецами зацветшее”,
то это – пожелавшие попасть на огромный корабль вплавь,
уставшие ждать кораблей, которые не могут двигаться, —
“ЭЛСИ”, “САМОФРАКИЮ”, “АМВРАКИЙСКОГО”.
Корабли дают гудки теперь, с наступлением вечера в Пирее,
40. Дают гудки, то и дело дают гудки,
но не заработал ни один брашпиль,
ни одна мокрая цепь не блеснула в последних
лучах заходящего солнца.
Капитан стоит, окаменев, между белым и золотом.
Всюду, где я бываю, Греция меня ранит.
Занавесы гор, архипелаги, нагие граниты…
45. Плывущий корабль называется “АГОНИЯ 937”.
Пароход “Авлида”, в ожидании отплытия. Лето 1936 года.
Из цикла «Бортовой журнал, Ι»
Царь Асины
… Ἀσίνην τε…
…и Асину…
