ИЛИАДА
Все утро мы осматривали, обходя, крепость,
начав с тенистой стороны, где море
зеленое, без проблесков, как грудь убитого павлина,
нас приняло, как время без расселин.
5. Жилы скалы спускались сверху,
витые лозы пышнолистые, нагие оживляя
в прикосновенье вод, а взгляд, за жилами следящий,
томительного усыпленья избежать пытался,
теряя силу непрестанно.
10. Со стороны же солнца – брег, распахнутый просторно,
и свет, алмазно трущийся о мощные стены.
Живого – ничего. Лишь горлицы летают.
И царь Асины, которого мы ищем вот уже два года,
безвестный, позабытый всеми: только у Гомера
15. одно лишь слово в “Илиаде”, да и то небрежно
здесь брошено, как погребальная златая маска.
Ты прикоснулась к ней, – ее звучанье помнишь?
Пустое среди света,
словно в земле раскопанной иссохший пифос.
И тот же звук от наших весел в море.
20. Царь Асины, пустота под маской.
Он всюду с нами, с этим именем он всюду с нами:
“… и Асину… и Асину”. И дети его – статуи, —
и страстные его желания – порханье птиц, – и ветер
в пространствах его раздумий, и корабли его,
25. причалившие в незримую гавань:
пустота под маской.
За большими глазами, за гнутыми губами, за кудрями —
рельефами на златом покрове нашего существования
темный знак, словно рыба, странствующая
30. в рассветной безмятежности моря, и ты видишь его:
пустота всюду с нами.
И птица, пролетевшая минувшей зимою
со сломанным крылом —
обитель жизни —
35. и молодая женщина, ушедшая играть
с клыками лета,
и душа, искавшая с писком мир потусторонний,
и земля, словно огромный лист платана,
уносимая бурным потоком солнца,
с древними памятниками и современной печалью.
40. Поэт медлит, глядя на камни, и задается вопросом:
есть ли
средь этих изломанных линий, вершин, остриев,
пустот и изгибов,
есть ли
здесь, где встречаются пути дождя, ветра и разрушенья,
45. есть ли движение лица, очертания любви
тех, что так странно поредели в нашей жизни,
тех, что остались тенями волн и раздумьями
с беспредельностью моря?
Или, может быть, нет, ничего не осталось, кроме тяжести,
ностальгии по тяжести некоего живого существа
50. там, где мы пребываем теперь, бестелесные, изгибаясь,
словно ветви жуткой ивы, сваленные вместе
в длительности отчаянья,
тогда как желтый поток опускает медленно
вырванный с корнем тростник в болото:
картина образа, окаменевшего по решению вечной горечи.
Поэт… пустота.
55. Щитоносное солнце поднималось, сражаясь,
а вылетевшая из глубин пещеры испуганная летучая мышь
ударилась о свет, как стрела о щит:
“… и Асину … и Асину”. Должно быть, это и был
царь Асины,
которого мы так усердно ищем здесь на акрополе,
его прикосновение к камням трогая иногда пальцами.
Асина, лето 1938 года – Афины, январь 1940 года
[АВТОРСКИЕ НАБРОСКИ]
1.
Рапсоды не дошли сюда, трагики обо мне забыли, а затем
поздно было уже для буколик и идиллий.
Люди Сивиллы с глазами изумрудными,
с родниковым голосом и алыми личинами
5. предпочли моих соседей – Микены, Аргос,
преступных жен, царей-убийц, наследовавших кровь,
словно алую нить, которая не может разорваться.
Камни мои вне времени, а берег мой,
протяженный мой берег вечером и рассвет однотонный
10. с нетленным волн колебанием.
вне времени – вне ритма тел
слепых: истории Клитемнестры или Фиеста,
уставшая плоть, убитая жизнь —
ее прожили, и души сошли в аид,
15. пища тонко и робко, как летучие мыши,
а справедливость порождала навек преступление.
Я пошел другой дорогою – бесчеловечною.
Я отрекся от гневных рук, влажных уст, слез
и неистовства существования с телами безумными,
20. ужаса солнца, когда умирает юноша,
ужаса ночи, когда рожает женщина.
Я распростер душу мою на великом круге пустом, —
камней я не чувствовал: знал, что они меня чувствуют,
звезд не видел: знал, что они меня видят,
25. а море трепетало вокруг моей плоти.
Я был пустотой, с которой враждует природа,
и многие люди из-за меня страдали.
Когда ничего не ищешь, становишься удивительно
жестоким.
И все же, однажды…
2.
Рапсоды не дошли сюда, не обратили внимания трагики,
поздно было уже для буколик и идиллий.
Люди Сивиллы с глазами изумрудными,
с родниковым голосом и алыми личинами
5. предпочли моих соседей – Микены, Аргос,
преступных жен, царей-убийц, наследовавших кровь,
словно алую нить, навек размотанную.
Они прошли у моих камней, не увидав их:
это были для них корабли без моряков, а взморье мое
10. протяженное, с нетленною скачкой волн,
было для них вне искомого ритма тел
слепых: истории Клитемнестры или Фиеста,
угнетенная плоть, опозоренная жизнь, —
ее прожили, и души сошли в аид,
15. пища тонко и робко, как летучие мыши,
а справедливость порождала без конца преступление.
человеком остаться,
остаться в любви, коль от любви ты рожден, —
к чему?
Сын умерших, сей смерть каждым движением,
20. окаменевшую уже у тебя за спиной, —
ряд ужасающих статуй.
Я отказался войти в их фантазию – в пещеру,
полную мерзостей, готовую схватить, как псица,
в ужас ночи, когда рожает женщина,
25. в ужас солнца, когда умирает юноша.
3.
Рапсоды не дошли сюда, трагики обо мне забыли, а затем
поздно было уже для буколик и идиллий.
Камни мои тесаные и скалы мои укутали меня
от людей Сивиллы с глазами изумрудными.
5. И все же крепость моя, знавала некогда
прекрасных жен и храбрых юношей,
тела живые, как волна морская, сияющие, как галька,
а
