392. «Здесь рельсы, виадуки…»
Здесь рельсы, виадуки,
а воздух как хрусталь.
Подъемных кранов руки,
протянутые вдаль.
Под стать борцам-титанам
столбов железных крепь.
Кварталы неустанно
теснят всё дальше степь.
Они в красе и силе
живут в картине той!
Так расправляет крылья
мой Киев золотой.
И песней соловьиной,
бессмертна, молода,
мне в сердце льется ныне
симфония труда.
393. «О чем в росе задумалась земля?..»
О чем в росе задумалась земля?..
Здесь для меня всё, всё навеки свято.
И обелиск стоит, как бы храня
могилу Неизвестного солдата.
В огне крошилась у врагов броня,
когда он шел на смерть в немые дали…
Перед бессмертьем Вечного огня моя
Отчизна замерла в печали.
В слезах зари задумалась земля…
Здесь для меня всё, всё навеки свято.
И обелиск стоит, как бы храня
могилу Неизвестного солдата.
394. «Ветер. Небо. В небе — тучи…»
Ветер. Небо. В небе — тучи…
Снова в поле я и ты.
Затянув напев могучий,
над Днепром гудят мосты.
Даль от счастья замирает,
вечер колосом поник.
Синь просторов разрывает
электрички дальний крик.
Мы слились вдвоем с тобою
так давно, давным-давно,
ведь едины мы душою,
да и сердце в нас одно.
395. «Среди паутин серебристых…»
Среди паутин серебристых
смолкает гудок заводской.
И ветер, запутавшись в листьях,
танцует свой вальс золотой.
Поет он о солнечном лете,
что в тихие долы ушло,
качая под музыку ветви,
он астру целует тепло.
И клонится астра в печали,
и шепчет ему: «О, постой!»
А ветер уносится в дали,
танцуя свой вальс золотой.
396. «Где вход в метро, где отлитая медь…»
Где вход в метро, где отлитая медь
от тысяч рук на солнце засияла,
я так люблю на памятник смотреть,
поставленный героям «Арсенала».
Как в знак того, что вечны эти люди,
что с нами в битвах и в труде они,
здесь с пьедестала вдаль глядит орудье —
в минувшие и будущие дни.
Так, будто в вечность как пальнет зарядом,
и в небе синем радость загремит…
А люди всё проходят ряд за рядом,
и Киев мой машинами шумит.
397. «Летят часы моих раздумий…»
Летят часы моих раздумий,
как тучи в дальние края…
Вновь вспомнил я в осеннем шуме
тебя, Башкирия моя.
Под грохот ночи воробьиной,
под орудийный гул и гам
к тебе пришли мы с Украины
по окровавленным степям.
Тогда снегами даль белела
и с ног метель сбивала нас, —
как мать своих детей, пригрела
ты украинцев в трудный час.
И хоть давно уже затишье
и я в родной вернулся край —
всё вижу степь твою, всё слышу,
как грустно в ней поет курай.
А здесь рокочет бор сосновый,
ветвями ловит солнца свет…
И я с любовью шлю сыновний
тебе, Башкирия, привет.
398. «Как сердцу радостно, когда завеса ночи…»
Как сердцу радостно, когда завеса ночи
и тает, и редеет, как туман,
когда зари на землю глянут очи
и засияет неба океан.
И я стою, захваченный простором,
как будто только-только жить начав.
Я сам встречаю солнце птичьим хором
и трепетом ветвей, листвы и трав.
Я до небес протягиваю руки,
блаженная частица всей земли,—
так после ночи длительной разлуки
нам солнце улыбается вдали.
399. «Как помрачнела неба глубина…»
Как помрачнела неба глубина,
листву деревьев охватило пламя…
Но не о том ли, что придет весна,
осенний сад, ты мне шумишь ветвями?
В аллеях бродит ветер-бандурист,
пройдет, цветам промолвит тихо слово…
И падает на землю желтый лист,
что оживет в листе зеленом снова.
Пусть кони с белогривыми ветрами
летят сюда сквозь далей синеву,
пусть осень и зима не за горами, —
и всё же сердцем я весну зову!
400. «Где-то каркнул ворон мрачный…»
Где-то каркнул ворон мрачный,
мчатся тучи в вышину…
Но напомнил смех ребячий
мне далекую весну.
И увидел, как в тумане,
я в осенний мокрый час
ту весну, рассвет тот ранний,
что бывает только раз.
От завода — гомон звонкий,
и тропинкой на лугу
снова маленьким мальчонкой
я с рогаткою бегу…
401. «Бахмутка, где твои излуки?..»
Бахмутка, где твои излуки?..
Там лишь поля — нет края им,—
где слушал я рояля звуки
и плакал под окном чужим.
И тихий пруд, и чисто поле —
как изменилось всё кругом,
где кукурузу мы пололи,
где начинали жить трудом.
И словно золотой стрелою летишь
ты, память, вдаль, туда,
где мы вечернею порою
таскали раков из пруда.
А сердце бьется в перестуках…
От тех минут всё дальше я,
где плачет от рояля звуков
в тумане молодость моя.
402. «Солнце скрылось уже за курганы…»
Солнце скрылось уже за курганы,
что-то шепчет цветам ветерок
там, где в травах вечерних багряный
потеряла заря гребешок.
Уплывает желанное лето
на зеленом челне в небеса…
Ой, цветы, вы осенних расцветок,
запоздалого счастья краса!
Холоднее пойдут дни за днями,
отпылают рябины огнем…
Будет ветер метаться над вами,
разрыдается небо дождем.
403. «В осенних флагах вновь лицо земное…»
В осенних флагах вновь лицо земное,
и рощи плещут, как в морях вода…
Весна моей души везде со мною,
со мной всегда.
Я жизнь люблю, пою ее одну,
чтоб мы с тобою грусти не встречали,
чтобы смотреть на осень сквозь весну,
сквозь радости земные — на печали.
Ты осенью пришла к поэту вновь
и вырвала навек из сердца жало,
чтоб расцвела в ветрах моя любовь
и песнею слеза разлуки стала.
404. «О Красная зима, сквозь были…»
О Красная зима, сквозь были
вовек греметь громам твоим!
Мы этот день вчера творили,
как нынче завтрашний творим.
Когда, грядущего сыны,
мы шли в далекие просторы,
и в дни последней, той войны
гремели выстрелы «Авроры»,
мы гордо встали над веками,
как солнце над лицом земли…
О, нет! Они навеки с нами,
те, что навек от нас ушли!
405. «Как радостно с утра идти под шум каштанов…»
