Максим Богданович - Белорусские поэты (XIX - начала XX века)

Хорошо прозрачной теплой ночью мая
В травах светляков зеленый свет горит.
Хорошо на небе россыпь золотая
Звезд блестящих переливчато дрожит.
В этот час душа широко раскрывает
Крылья белые, помятые житьем,
И, взмахнувши вольно ими, улетает
В царство сказки, всё овеянное сном.

Слушай, Рона, эту сказочку про «гагу»:
Мама просит, чтоб в кровать она легла;
«Гага» маме говорит: «Не лягу», —
Мама «гагу» «амке» отдала.
Если, Роночка, ты встанешь спозаранку
Или если спать не будешь по ночам, —
Позову я к нам большую «амку»,
Этой «амке» Роночку отдам.

В горячем споре возражая беспрестанно,
          У ней я ручку безотчетно взял,
И вдруг, играя ей, нечаянно, нежданно,
                    Но горячо поцеловал.
Я не шептал тогда: «Безумно вас люблю я»
         Иль: «Я теперь про целый мир забыл»,
         Но, чередою пальчики целуя,
                   Я тихо, тихо говорил:
                          «Сорока-ворона
                          Кашку
                          Варила,
                          Деток
                          Кормила;
                          Этому дала,
                          Этому дала,
                          Этому дала,
                          А этому не дала:
                          Ты мал,
                          Глуп,
                          Воды не носил,
                          Дровец не рубил;
                          Тебе кашка
                          На поличке
                          В черепичке.
                          Шух-шух, полетели,
                          На другую ручку сели».
С каким смущеньем я, когда душа очнулась,
          Взглянул, поднять не смея головы,
И вижу — милая тихонько улыбнулась,
          Как, может быть бы, улыбнулись вы.

Что с того, что стих в душе кипит?
Он через холод мысли протекает
И тут лишь твердость формы обретает,
Как воск, что при гаданьи в воду влит.

Поэт всегда обдуманно творит.
В тот миг, когда вал чувства грудь вздымает,
С мерилом ум холодный выступает:
Он взвесит всё, проверит, расчленит.

Таков и ты, чертящий над землею
Ночное небо яркою дугою,
Блестящий, золотистый метеор.
Горишь ты, оплавляешься, несешься,
Весь в искрах огневых, за кругозор,
А в глубине холодным остаешься.

Смех и говор. В пестрой юбке обезьянка
Корчит уж «как баба ходит по воду»,
И гудит «Тоску по родине» шарманка;
Я же к птичке в клетке «счастье» брать иду.
Но с таким стараньем клювом вынимает
Птичка серая мне голубой билет,
Что душа невольно верить ей желает:
«Не обманешь?» — «Нет!»
                                  — «Серьезно, птичка, нет?»

Прочтите с участьем правдивую эту,
           Печальную быль.
Упали горячие, чистые слезы
           На серую пыль.

Сверкали дрожащие чистые слезы,
           Срываясь, катясь.
Но в душной и серой пыли обратились
           В холодную грязь.

Чтоб заживить на сердце раны,
Чтоб освежить усталый ум,
Придите в Вильну к храму Анны,—
Там исчезает горечь дум.
Изломом строгим в небе ясном
Встает, как вырезной, колосс.
О, как легко в порыве страстном
Он башенки свои вознес!
А острия их так высоко,
Так тонко в глубь небес идут,
Что миг один — и, видит око,
Они средь сини ввысь плывут.
Как будто с грубою землею
Простясь, чтоб в небе потонуть,
Храм стройный легкою стопою
В лазури пролагает путь.
Глядишь — и тихнут сердца раны,
Нисходит мир в усталый ум.
Придите в Вильну к храму Анны!
Там исчезает горечь дум.