Евгений Плужник - Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20–30-х годов

О слово бьется слово — бронзы отзвук вещий.
— Осанна, не хула
разгромленным полкам, прореженным рядам, развеянным когортам!
Хвала всем тем, кто пламенно целует сестру на поле сечи,
а тем, которым страх тростиной спины гнет, покажем нашу гордость!

Разгрома эхо бьет по нервам из глубокой бездны вероломства —
громов, искромсанных в куски, в ловушку угодивших, стон прощальный.
Смотрю в потемки, где излуки скал и водопадов нити ловко,
как стрелы, тучи кривоклювых птиц швыряют вдруг во вражьи дали.

Светает. В обороне полк. Анабазис под небом африканским.
Лес вбитых в небо копий колет месяц, кровь течет струею ржавой,
и вождь эбеновый с серьгой зари, языческой раскаты пляски
швырнув за тучи, словно вызов, проклянет лихого бога жалкость.

Ни капли жалости — штыки в тела вонзаются, как в землю лемех,
на тучном поле черных тел штыки посеют зерна строгости и лада,
чтоб до седьмого каждый знал колена, память чтобы вечно тлела,
чтоб внуку сын и внук потомку сказочным богатством завещали
послушанье власти.

И густо стелются друг возле друга, словно джунгли под пилою,
и в черепах расплющенных мозги колышутся янтарным маслом.
Кто сеет кровь, пожнет враждебность. Так примите же крещенье злое!
Зеленоглазая княжна, о муза мстителей, в грязи валяйся!

Драконы, пьющие бензин, сродни орлам, а также носорогам,
драконы, что плюют слюной змеи — огнем и оловом зернистым,
являются, как будто из пещер луны уйдя, и им под ноги
метла кометы, пыль вздымая тучами, метет людей, как листья.

На кучах черных рук и черных ног лимоном слизь и кровь — кармином,
смертельной пеной крик из уст, растерзанных ружейным поцелуем.
Тюльпаны недр подземных — расцветают цветом пурпуровым мины,
салютами из бездн земли на этом смерти празднестве ликуя.

Орудья распускают вееры дымов, как крылья перед взлетом,
срываются и мнут колесами завалы тел и хлам металла,
на черных челюстях пузырится слюна, глаза залиты потом,
пыль с блях, и слизь со ртов, и крови грязь язык зари скребет устало.

Хрипят надсадно глотки, и удушьем мерзким пальцы криво корчит,
как листья, сплющены ладони — смятые желаньем жизни мальвы,
в последний вспыхнув раз, проклятья небу посылают богоборцы.
Любые ценности за жизни миг! Лишь ночь врачует гениально.

Лопата солнца режет желтый теплый грунт, копая впрок могилы,
лопата солнца, ветров стройных крест, обряд шакалов похоронный.
О, тело черное — янтарный шелк песка — ни страсти и ни силы,
где миг назад пылала жажда жить! Земных отзывчивость ладоней!

Пусть богоматерь черная с иконы до конца ведет в сраженье,
где уж драконы не страшны, где тишина и нерушимы воды!
Бьет слово в слово — бронзы звук зловещий.
Так кончай со скорбным пеньем,
когда разбитый черный полк в державу звезд на вечный мир отходит.

Идут расстрелянные, с ними
я вижу Лебедя Максима,
спокойного и в час тревоги,
святого друга-побратима,
мы шли с ним по одной дороге
и вместе горюшка хлебнули…
Меня с ним разлучила пуля…
И все ж в Коммуну, что грядет,
со мною рядом он придет
по жизни, что ветрами дышит…
Я сердцем шаг его услышу.
Надежна поступь, прыть казачья…
Его (товарищи, я плачу…)
любил за запорожский нрав.
Максим! Я помню, как ты рвал
цветы в лугах… И Днепр, и волны…
И клуб Блакитного, и ты
шагаешь споро и спокойно
по жизни, полной суеты…
Обрушил враг твои мосты.
Стрельбицкий, ректор института
в далеком Харькове, давно…
Дни превращал мои в минуты,
распахивая мне окно
в мир звездный правды и науки.
Меня ты светлою рукой
вознес туда, где туч река
разбита чистыми лучами,
и солнце встало над ночами
и воссияло надо мной…
Была то партии рука.
С отцовской добротой и лаской
она меня издалека
ввела в храм знаний, словно в сказку…
Тебя замучили каты,—
огнем и пагубным металлом
крушили к жизни все мосты,
чтоб с нами ты не смог идти,
но душу — нет, не расстреляли.
Идешь с живыми вместе ты
к прекрасной цели, в день погожий,
на моего отца похожий.
Я помню, слез ты не скрывал,
когда тебе читал я строки
стихов своих… Уже сиял
над парком месяц, как ведерко,
а из него струилось вниз
с небес — по крыше — на карниз —
в листву и травы молоко…
«Молюсь… Сомненья далеко…» —
читал я Лермонтова юным…
О, как завидовал я струнам
души поэта, что могли
мне петь среди житейской мглы!
А с неба сыпалась пороша,
и серебро, и бирюза…
Но зависть к гению хорошей
была и чистой, как слеза.
Твоею музой вдохновлен
был Украины лирик нежный,
читал тебя весною он,
и в дождь осенний, в вечер снежный…
Познать живую душу — счастье.
Люби ее, как море трав…
Вот так Стрельбицкому я часто
младое сердце открывал.

И вновь… Озерский… Пилипенко…
Страдали вы от тех же рук,
что и Федькович, и Шевченко,
Иван Франко… На ниве мук
один влачили тяжкий плуг.
Один терзал вас враг проклятый,
залетный гость в родимой хате,
на золотой земле моей…
Но мы не сгинули, ей-ей!
Хотя и кружит черный ворон,
по белу свету бродит ворог
и хочет ночь вернуть опять
и дух бессмертный расстрелять…
…………………………
А сад шумит, а сад кипит!
И жизнь возносит наяву
знамена наши в синеву…
О нет! Бессмертье — не убить.
Мы, братья, вечно будем жить,
как Украины нашей мова.
И не страшусь я Воробьева,
хотя из сердца точит кровь
нам коллективный Воробьев
под марша бравурного звуки…
Но все ж его отсохнут руки…
Идет вселенский большевик…
Народ идей, мой бог бессмертный!..
И солнце правды не померкнет
над славою его сынов.
Болят их раны всенародно.
Нам не забыть вовек те годы,
ведь имя памяти — любовь.
Народ надежды всепланетной,
цветут вокруг твои сады.
В труде, в напряге пятилеток
едины — партия и ты.
Мы улетаем в край небесный.
Шинель снимаем, плуг берем.
Давайте, люди, будем честны:
Земля — один наш общий дом.
Я верю: таинства природы
мы сможем радостно познать.
Настанет день — Земли полетом
мы, люди, будем управлять.
Какие впереди дороги!
И люди, люди — словно боги.
Больных не станет на земле,
а старость взлетом в жизни будет…
Забудем о коварстве, зле,
Земля эдемом станет, люди!
О нет, не сказка это! Верь:
всечеловеческая сила
откроет прямо в вечность дверь.
И правда, правда — ее крылья,
и нет предела ей ни в чем…
Да будет так. Светил светлее
земная озарится твердь
добром… И правда одолеет
не только кривду, но и смерть!

Чумак, истерзанный штыками
в аду деникинской тюрьмы,
он смотрит на меня из тьмы
чернее черной тьмы очами.
Он агрономом быть мечтал,
засеять землю… Сам упал,
в крутую пашню Украины
себя посеял. Верным сыном
Отчизне был он. И поет
его «Запев» родной народ.
Плодами щедрыми украшен
Отчизны звездоносный сад…
Но там, где ночи отблеск страшный
звездой кровавою окрашен,
предстал Михайличенко Гнат.
И штыковую вижу рану,
и кровь от белого штыка…
Я вас любить не перестану,
тебя, Залывчий, витязь наш,
что смерть — и ту на абордаж
в житейском море, в поле брани
ты брал — и был воспет Элланом,
Элланом, что любил Усенко.
И взгляд Бориса Коваленко,
и милый образ Десняка
запомним, братья, на века.
………………………
О, сердца трудная работа!
Вперед, поэзия моя!
Про гениального Чарота
со скорбью вспоминаю я.
Кровав закат, мотив мой грустный…
Погиб Сосюра белорусский…
Ту пулю (с ней он пал в бою)
я принял в сердце, в жизнь мою…
«О Беларусь, моя шыпшына,
зальоны лист, червоны цвет!..»
Так пел давно мой друг поэт,
родной и верный друг Дубовка…
Но и его скрутили ловко
те, кто свой род ведет от волка…
В лицо поэту пистолет…
И не успел допеть поэт.
Теперь в Москве он с бородой,
как у Тагора… Мой герой,
отдавший жизнь за Белорусь!

Ведь так, товарищ наш Петрусь,
литкомиссар, дружище Бровка?
Цени, люби, храни Дубовку!
День наливается, что овощ
рассветным солнцем… Степь как дым.
По ней идет Александрович…
Его я помню молодым,
и смуглолицым, и азартным.
А нынче сед и в сердце грусть.
Звал и зову тебя я братом,
многострадальный белорус!
Душой остался ты крылатым,
хотя мук страшных носишь груз.
Пусть в жизни их уже не стало —
люблю я Коласа, Купалу,
как Богдановича люблю,
стихам его не надивлюсь я,
он — Лермонтов на Белоруси.
Люблю Гурло и Гартны Цишку…
По ним душа моя не тихо
рыдает… Всех я вас люблю,
о друга милые, куда вы
ушли, труды свои оставив!..

А сколько вас, мои сябры,
повырубали, как боры,
скольким обламывали кроны
злодеи-палачи в законе…
Я вновь на берегу Днепра
Алеся вспомнил Дудара,
его припухшие чуть губы…
Как шумно жизнь он воспевал!
И вот — подрубленный — упал…
Кат и на нем поставил «точку»…
И скрапывала кровь с листочков…
В затылке маленькая ранка…
Приветствую Максима Танка
и всех, что встали в вечный ряд:
за друга — друг, за брата — брат,
чтоб отстоять народ и песни…
О туча хмурая, исчезни,
отпряньте, смертные туманы,
что скрыли горя океаны!..
……………………………
Из общей чаши
мы счастье вместе зачерпнем
и за погибших допоем,
мои сябры Прокофьев Саша
и светлый Симонов! Челом
склоняюсь, братья, перед вами,
народа славного сынами!
Ты, как Рылеев, Саша мой,
взял под защиту благородно
сынов Украйны, тех, что бой
давно ведут за честь народа,
храня язык его родной
от выродков немого сброда,
готовых наши языки
укоротить. Да коротки
злодея руки… Он Дантеса
десницей черною водил.
Он метил Лермонтову в сердце —
рукой Мартынова убил.
Тараса мучил он… Их гений
сияет нам издалека.
И та же подлая рука
по Маяковскому стреляла,
она Есенину дала
исподтишка петлю-веревку
и ею радостно и ловко
поэту сердце оплела…
…………………………
Чернее тьмы возник змеиный
лик душегуба Украины…
Шлет ядовитые огни
взгляд Кагановича из мглы,
взгляд палестино-атаманский…
О, как он дышит в наши дни
и ходит среди нас без маски,
соратник Берии!
Вскипай же, ненависть-геенна
к убийце Фефера, Гофштейна
и брата Маркиша… О ты,
в крови гадюкой ползший к трону,
чтобы к всемирному Сиону
по нашим трупам доползти!..
Ведь это ты, террором красным
прикрывшись, убивал несчастных
детей и «сговоры» творил.
Ты цвет духовный погубил —
интеллигенцию народа,
что в тьме ночей искала брода…
…………………………
Нет, в день грядущий не пытайся
змеиный выводок тащить.
Убийцам и душепродавцам
в чертоге светлых дней не жить.

Вам, что в потенции буржуи,
не заграбастать отчий дом.
Мы ваши корни раскорчуем
и ликвидируем трудом.

Чтоб стать достойными той цели,
к которой вместе мы пойдем,
чтоб стали вы людьми, не тленом,
мы на работу вас зовем.

Мы в руки вам дадим лопату.
Труд не карает и не мстит.
В стране рабочих — место свято,
и паразитам здесь не жить.

В свободной песне — воля к жизни!
Горит в сердцах огонь любви
к родимой матери-Отчизне.
Люби ее! Всегда люби!
……………………………
За клич «Любите Украину»
в надежде лютой, что я сгину,
три года правили меня,
ошибки тяжкие вменяя
в вину… И каяться, увы, мне
пришлось, хотя был неповинен!
Невероятно! Горько! Странно…
Чуть было сердцем не угас.
Но мой народ меня морально
поддерживал в тот страшный час.
Тех «проработчиков» прощаю —
меня клевали попугаи!
……………………
В годы те,
когда казался ночью день,
когда меня так страшно били
со всеукраинским размахом,—
завидовал болотной птахе,
порхающей в своих заботах.
И среди дня, и среди ночи
она могла пропеть, что хочет,
раскатисто в своем болоте —
не то что бедный ваш Сосюра,
ведь в царстве птичек нет «цензуры».

И вдаль, где счастье нас приветит,
чиновник не ведет поэта,
а, сердцем слушая народ,
поэт чиновника ведет.

Вот почему, снеся удары,
не славы ради, а любви —
я палачам не бил в литавры,
народу песни пел свои.
……………………………
Как жаль мне Бабеля! Я с ним
гулял в Одессе по бульварам
в году двадцатом, молодым.
Ему «Махно» в двадцать четвертом
(я был тогда еще не «тертым»!..)
читал… Он, помню, отшатнулся,
чело нахмурил, и сидит,
и тихо шепчет: «Будет бить…»
К нему я сердцем потянулся:
О нет, мой Бабель, нет, не я!
Не я, не я, не я, не я!
Не буду бить, не бил я сроду
сынов еврейского народа,
ведь я Украйны верный сын!
И долго ли мне петь о том,
что в сердце вечными огнями,
что все плывет перед глазами
и кажется мне страшным сном?
А память воскрешает драмы,
где Моти Гармана лицо
залито кровью и слезами…
Его вовек нам не забыть.
Звучат стоусто его песни.
Он в черный день погиб, но жить
ему в словесности еврейской
и словом Родине служить.
…………………………
Не депутат я, не начальник,
не академик я, друзья…
И лира — все мое богатство.
Ее не променяю, братцы,
ни на один мундир на свете,
ведь я не шляхтич, не эстет
и не казенный я поэт.
Иду с народом, песня — знамя.
Я славен песней — не чинами!
Раздайся, колокольный звон…
Вам! Вам! Вам! Бим! Бим, бам! бим, бов!
Пою и память, и любовь!
………………………
Забыть обиды? Укротить
гнев сердца, что во мне кипит?
Я не смогу. Так пой, поэт,
о тех, кого уж с нами нет…
Иван Каляник. Гул времен
в его поэзии прекрасной,
и солнышко в улыбке ясной —
что маков цвет, она со мной —
покуда солнце не угаснет.
Пришли за ним, вещуя смерть,
с женой забрали среди ночи…
И вытекли от пули очи,
и в бездну устремилась твердь…

Бузько и Леничка Чернов!
Звучат мне песен ваших строки.
Днепровский, что ушел до срока…
Их под покровом тайных гроз
обоих сжег туберкулез.
Но в декабре или в июле
их все равно сожрали б пули,
как и Бузько. Красавец был,
с густыми черными бровями.
В бою жестоком, когда плыл
холодный месяц за туманом,
он Заболотного пленил
и сам такой же пулей был
сражен, что била в атамана…
Вот палачово воздаянье!
………………………………
Мне подарил родной Донбасс
в конце военной смертной ночи
как даль морскую — милой очи…
В судьбе суровой, что алмаз,
сияла драгоценно мне ты,
Мария!.. Помнишь, я штиблеты
разбил, в галошах выступал?
В тот вечер я тебя узнал…
Он озарил и взял на крылья
тот вечер синий, о Мария!
Когда-то в детстве я стоял
в притворе храма, слушал хоры.
В воображенье рисовал
небесный рай, восход Авроры
и видеть ангелов мечтал…
Я так хотел святым быть, чистым!
Но ангел меч вознес лучистый,
меня от рая отогнал,
мечте подрубывая крылья…
Не ты ли ангел тот, Мария!
В тот поздний час я дома не был,
когда тебя палач позвал
к двери открытой… Меркло небо,
и в тучах взгляд твой угасал.
Доныне черный ветер веет.
От мук твоих душа немеет!
Тайга и непосильный труд,
похлебка, псы, штыки конвоя…
Расправа, дикий самосуд —
за то, что ты была со мною…
……………………………
О, скорбных списков имена!
Всех не вместить мне в сей папирус…
Но на скрижалях сердца ширясь,
вы открываете для нас
народа имя.
……………………………
Что имена! Они инертны.
Когда мы все, мы все бессмертны!
Не только люди, но трава,
цветы, деревья и светила.
Все умирает, а жива
любви преемственность и сила.
Вам слава, Киев и Москва,
и каждому, кто жить достоин…
Добра и правды светлый воин
с возвышенным — до звезд — челом,
идет он шагом миллионным
и шлет бессмертным легионам
привет свой песней и трудом.
………………………………
О, ветер терпкий украинский,
что в сердце и сейчас печет.
Я помню день, когда Дубинский —
все в шрамах — показал плечо,
в отметинах кровавой битвы…
Он был червоным казаком.
Полынной горечи-обиды
мне к горлу подкатился ком,
когда с героем я простился.
Дождь по окну слезой струился,
тускнело солнце в облаках…—
и он был в страшных лагерях…
………………………………
Так пой же, сердце, не молчи!
Любовью мир переполняя,
напомни, песня, о печали,
о тех, кого так долго ждали…
Услышит пусть меня родная
мать-Украина. И навек
потомки пусть запоминают
героев незабвенных тех…
Когда ж остынет сердца пыл
и, весь в слезах по всем, умру я,
У крайне сердце подарю я,
так, как Шопен свое дарил,
великой Польше завещая
любовь, что без конца и края.

Так пой же, сердце, не молчи!
К другому сердцу достучись!