Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 180
хватало слов выразить безусловную решимость не ложиться вместо капитана в единственную постель.
— Зачем мы едем в Париж, сэр? — спросил он.
— Бог его знает, — отвечал Хорнблауэр. — Думаю, Бони хочет о чем-то нас порасспросить.
Вопроса он ждал и ответ приготовил несколько часов назад: Бушу в его состоянии лучше не знать о предстоящем расстреле.
— Много ему будет проку от наших ответов, — сказал Буш мрачно. — Может, пригласит нас в Тюильри выпить чайку с Марией-Луизой.
— Может, — согласился Хорнблауэр. — А может, решил поучиться у вас навигации. Я слышал, он в математике слабоват.
Буш улыбнулся. Считал он туго, и простейшая задачка из сферической тригонометрии оборачивалась для него пыткой. Чутким слухом Хорнблауэр уловил, как скрипнул под Брауном стул, — видимо, трапеза продвигалась успешно.
— Налей себе вина, Браун, — сказал Хорнблауэр, не оборачиваясь.
На столе оставалась непочатая бутылка и еще немного в другой. Сейчас можно проверить, как у Брауна с тягой к спиртному. Хорнблауэр упорно не поворачивался к нему лицом и кое-как поддерживал затухающий разговор. Пятью минутами позже стул под Брауном скрипнул более определенно, и Хорнблауэр обернулся.
— Поел, Браун?
— Так точно, сэр. Отличный ужин.
Супница и судок опустели, от хлеба осталась одна горбушка, от сыра — последний ломтик. Однако в бутылке убыло всего на треть — Браун удовольствовался от силы полбутылкой. По тому, что он выпил не больше и не меньше, можно заключить, что он не пьяница.
— Тогда дерни звонок.
Вдалеке зазвенело, потом в двери повернулся ключ, вошел сержант с двумя служанками: женщины принялись убирать со стола, сержант присматривал.
— Надо раздобыть тебе какую-нибудь постель, Браун, — сказал Хорнблауэр.
— Я могу спать на полу, сэр.
— Нет, не можешь.
Молодым офицером Хорнблауэру случалось спать на голых палубных досках, и он помнил, как это неудобно.
— Моему слуге нужна постель, — обратился он к сержанту.
— На полу поспит, — отозвался тот.
— Ничего подобного. Найдите ему постель.
Хорнблауэр к собственному удивлению обнаружил, что бойко объясняется по-французски. Сообразительность помогала максимально использовать небольшой набор выражений, цепкая память хранила все когда-либо слышанные слова — при необходимости они сами оказывались на языке.
Сержант пожал плечами и грубо повернулся спиной.
— Завтра утром я доложу полковнику Кайяру о вашей наглости, — сказал Хорнблауэр в сердцах. — Немедленно принесите матрац.
На сержанта подействовала не столько угроза, сколько вошедшая в плоть и кровь привычка к повиновению. Даже сержант французской жандармерии был научен уважать золотой позумент, эполеты и властный голос. Может быть, его смягчило и явное недовольство служанок, возмущенных тем, что такой красавчик будет спать на полу. Он позвал часового и велел принести с конюшни матрац. Это оказался всего-навсего соломенный тюфяк, однако несравненно более удобный, чем голые доски. Браун взглянул на Хорнблауэра с благодарностью.
— Время отбоя, — объявил Хорнблауэр, оставляя без внимания этот взгляд. — Сперва, Буш, устроим поудобнее вас.
Из какой-то непонятной гордости Хорнблауэр отыскал в саквояже вышитую ночную рубашку, над которой любовно потрудились заботливые Мариины пальцы. Он взял ее из Англии на случай, если придется ночевать у губернатора или у адмирала. За всю бытность свою капитаном он ни с кем, кроме Марии, комнаты не делил, и теперь стыдился готовиться ко сну на глазах у Брауна и Буша. Он до смешного стеснялся их, хотя Буш уже откинулся на подушку и закрыл глаза, а Браун, скромно потупившись, скинул штаны, завернулся в плащ, который Хорнблауэр всучил ему чуть не насильно, и свернулся на тюфяке, ни разу на капитана не взглянув.
Хорнблауэр залез в постель.
— Все? — спросил он и задул свечу; дрова в камине прогорели, красные уголья слабо озаряли комнату. Начиналась бессонная ночь, чье приближение Хорнблауэр научился угадывать заранее. Задув свечу и опустив голову на подушку, он уже знал, что не заснет почти до зари. Будь это на корабле, он вышел бы на палубу или на кормовую галерею, здесь ему оставалось только лежать неподвижно. Иногда по шороху соломы он догадывался, что Браун повернулся на своем тюфяке, раз или два простонал в нездоровом забытьи Буш.
Сегодня среда. Шестнадцать дней назад Хорнблауэр командовал семидесятичетырехпушечным кораблем и неограниченно распоряжался судьбами пяти сотен моряков. Малейшее его слово приводило в движение исполинскую боевую машину, от ударов, которые он наносил, содрогались троны. Он с тоской вспоминал ночь на корабле, скрип древесины и пение такелажа, бесстрастного рулевого в свете нактоуза, мерную походку вахтенного офицера на шканцах…
Теперь он никто. Человек, который расписывал по минутам жизнь пяти сотен подчиненных, выпрашивает один-единственный матрац для своего единственного старшины. Жандармский сержант безнаказанно его оскорбляет, он должен покоряться презренному временщику. Хуже того — при одном воспоминании к щекам прихлынула горячая кровь — его везут в Париж как преступника. Очень скоро холодным утром его выведут в ров Венсенского замка, чтобы поставить к стенке. А потом смерть. Живое воображение ясно рисовало касание пули. Интересно, долго ли длится боль до того, как наступает забытье? Он убеждал себя, что страшится не забытья — оно будет избавлением от тоски, почти желанным, — но окончательности, необратимости смерти.
Нет, даже не это. Скорее, он инстинктивно боялся перемены, перехода к чему-то совершенно неведомому. Он вспомнил, как мальчиком ночевал в гостинице в Эндовере — на следующий день ему предстояло взойти на корабль и окунуться в совершенно незнакомую флотскую жизнь. Наверно, точнее сравнения не подберешь: он был тогда напуган, так напуган, что не мог спать, и все же «напуган» — слишком сильное слово, чтобы описать состояние человека, полностью смирившегося с будущим, который не виноват, что сердце колотится и по всему телу выступает пот!
В ночной тишине громко застонал Буш. Хорнблауэр отвлекся от анализа своих страхов. Они расстреляют и Буша. Наверно, привяжут к столбу — удивительно, как легко приказать солдатам стрелять в стоящего, даже совершенно беспомощного человека, и как трудно — в простертого на носилках. Это будет чудовищным преступлением. Пусть даже капитан виноват, Буш только исполнял приказы. Но Бонапарт пойдет и на это. Необходимость сплотить Европу в борьбе против Англии подстегивает его все сильнее. Блокада душит Французскую империю, как душил Антея Геракл. Вынужденные союзники Бонапарта, то есть вся Европа, исключая Португалию и Сицилию, беспокоится и подумывает о переходе в другой стан. Сами французы, догадывался Хорнблауэр, подобно лафонтеновским лягушкам, не в восторге от короля-аиста, которого сами же выпросили себе на голову. Бонапарту мало сказать, что британский флот — преступное орудие вероломной тирании, он говорил это десятки раз. Объявить, что британский флотский офицер нарушил воинские соглашения, тоже будет пустым сотрясением воздуха. А вот судить и расстрелять парочку офицеров — куда
Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 180
