Лувре.
— В Лувре, Ваша светлость?
— Эти проклятые французы, — прорычал герцог, — украли половину картин Европы и развесили их в Лувре, который они упорно именуют Музеем Наполеона. По условиям договора с союзниками мы обязаны вернуть эти полотна их законным владельцам. Ваши люди останутся в Булонском лесу, но вы будете приводить их в Лувр каждый день, от рассвета до заката, и следить за порядком. Несомненно, будут протесты, возможно, даже попытки нам помешать, но ваш батальон должен обеспечить порядок.
— Слушаюсь, Ваша светлость, но... — Шарп осекся.
— Но? — холодно осведомился герцог.
— Если нам предстоит охранять это место, сэр, не проще ли было бы разместить людей прямо там?
Герцог скривился.
— Парижане, Шарп, считают Лувр храмом высших достижений человечества. Если я расквартирую батальон «красных мундиров» в их чертовом храме, они будут оскорблены, а мы делаем всё возможное, чтобы не волновать без нужды горожан. Так что постарайтесь не развязать войну, Шарп. Если потребуется, отвешивайте подзатыльники, но я не хочу, чтобы улицы Парижа залило кровью.
— Я понимаю, Ваша светлость.
— Понимаете ли вы, Шарп? — Тон герцога стал откровенно недружелюбным. — Вы вообще знаете, что такое порядок?
— Надеюсь, что так, Ваша светлость.
— Угрозы выпороть майора Морриса отнюдь не способствуют поддержанию порядка, Шарп.
— Нет, сэр. — Шарп теперь стоял по стойке «смирно», глядя чуть выше головы герцога.
— Вы действительно обещали его выпороть?
— Обещал, Ваша светлость.
— Вы этого не сделаете, это приказ. Вам ясно?
— Разумеется, Ваша светлость.
— Если можно пороть майоров, то полковников можно и вешать, а я добьюсь порядка! — Герцог явно разозлился. — Соблюдайте дисциплину! Никакого воровства, никакого насилия, никаких провокаций! Мы не дадим парижанам ни единого повода для бунта!
— Кроме разграбления Лувра, — пробормотал Фокс.
— И что же вы предлагаете, Фокс? — резко спросил герцог.
— Сделать так, чтобы театры снова открылись, — ответил Фокс, — снизить пошлину на вино и начать ввоз товаров, по которым парижане так соскучились. И начать следует с кофе.
— Мы не гражданская власть, но мы на них надавим. Видит Бог, надавим. А теперь, ступайте!
Шарп последовал за Фоксом из комнаты в холл, где высокий мужчина остановился.
— Нам кофе не оставили! — пожаловался он. — Но, по крайней мере, мы можем приступить к очистке Музея Наполеона. Вы там бывали, разумеется?
— Нет, — ответил Шарп, забирая свою винтовку у капрала, стоявшего на дверях.
— Боже правый, Шарп, сколько вы уже в Париже? По меньшей мере неделю, и до сих пор не посетили величайшее собрание произведений искусства в Европе?
— Как-то вылетело из головы, Фокс.
— Что ж, пойдём прямо сейчас. — Фокс зашагал по саду к воротам и свернул на тропинку, ведущую к югу. Шарп последовал за ним, но, поравнявшись с домом вдовствующей графини, окликнул Патрика Харпера.
— Присоединяйся к нам, Пэт! Мы идём приобщаться к искусству.
— Какая радость, — проворчал Харпер, поудобнее перехватывая свое залповое ружье.
— Оно вам не понадобится! — настаивал Фокс.
— Я никогда с ним не расстаюсь, сэр, — ответил Харпер. — Уж больно много в этом городишке лягушатников.
Они пошли вдоль реки на восток, миновали Елисейский дворец, сады Тюильри и вышли к Лувру.
— Когда-то это была крепость, — пояснил Фокс, — затем дворец, а теперь тут музей.
— Музей Наполеона, — прочел Шарп надпись на стене.
— Скоро мы это исправим.
Они поднялись по ступеням к величественному портику, и Фокс уверенно повел их вглубь музея, но внезапно замер перед одной из статуй.
— Разве это не божественно? — благоговейно прошептал он. Статуя изображала сидящую женщину и маленького сына, стоящего у её колен. Лицо женщины было удлиненным и печальным.
— Похоже на мамашу с сыном, — заметил Харпер. — Жаль, на одежку парню у неё денег не хватило.
Фокс проигнорировал реплику.
— Это, — произнес он, — «Мадонна с младенцем» работы Микеланджело.
— Кого? — не понял Шарп.
— Микеланджело. Вы ведь наверняка о нем слышали?
— Никогда, — отрезал Шарп.
— А я слышал, — с гордостью вставил Харпер.
— Молодец, — воодушевился Фокс.
— И кто он такой? — спросил Шарп.
— Да вы должны его помнить! — воскликнул Харпер. — Испанский паренек, вступил во второй батальон стрелков после Талаверы. Мигель Анжело.
— Это Мигель такую красоту сделал? — Шарп уставился на статую. — Черт побери! Стрелком он был отменным, это я помню.
— Бедняге пустили кишки при Саламанке, — продолжал Харпер, — там он и преставился. Но, видит Бог, он здорово управлялся с резцом!
— Микеланджело, — терпеливо пояснил Фокс, — был итальянским гением эпохи Возрождения. Он расписал потолок Сикстинской капеллы.
— Значит, это не наш паренёк, сэр? — осведомился Харпер.
— Не ваш, сержант. И эту статую нам придется вернуть. Её украли из церкви в королевстве Нидерланды.
Он зашагал дальше, на ходу делая пометки в блокноте и восторженно окликая Шарпа. Имена ничего не говорили Ричарду. Караваджо, Тициан, Рубенс... Но Фокс приходил во всё большее возбуждение.
— Посмотрите на это! — воскликнул он, остановившись в самом большом зале и указывая на огромное полотно. — Рафаэль!
— Это тот, что наверху? — спросил Шарп, задрав голову.
— Наверху Христос, Шарп, — всё так же терпеливо ответил Фокс. — А Рафаэль был великим художником. Картина изображает «Преображение».
Он в восторге созерцал холст, и Шарп внезапно понял: именно эта работа по-настоящему интересовала Фокса. «Ла Фратерните», несомненно, была важна, но она лишь отвлекала его от истинной страсти. Не потому ли он так упорно твердил, что Братства больше не существует?
— Роскошный зад у этой бабы, — заметил Харпер, разглядывая женщину в нижней части картины.
— На мой вкус слишком уж великоват, Пэт, — отозвался Шарп.
— Вам всегда худышки нравились, сэр.
— Это, между прочим, едва ли не самая знаменитая картина в мире, — возмущенно вставил Фокс.
— Оно и видно! — благоговейно подтвердил Харпер.
— И она была украдена из Рима. — Фокс обвел рукой необъятную галерею. — Половина этих шедевров была украдена, и все их следует изъять и отправить домой.
— Лягушатникам это не понравится, — заметил Шарп.
— Еще бы, вот почему ваш батальон будет охранять работы. — Фокс подошел к массивному полотну
