правой бровью.
— Да. Весьма возможна провокация.
— Это мы и будем иметь в виду. Так меня предупредила Москва, ознакомившись с нашими с тобой здесь делами. Параллельно и одновременно будем проверять все варианты, возможные в создавшейся обстановке. Сейчас придет инженер-мостовик, которого ты вызвал из Вышгорода. Он приехал со мной и сразу отправился на 107-й километр. Надо будет взять у него заключение о времени, которое потребовалось бы на восстановление моста, если бы диверсия удалась, Нужно знать точно: какой ущерб рассчитывал нанести враг, так как не исключено, что «Начальнику» этот мост почему-то мешал.
Степаничев подошел к открытому окну.
— Идет этот инженер. Между прочим, очень экспансивный товарищ. Займись-ка им, Игорь Александрович, — генерал улыбнулся как-то загадочно и даже лукаво. Так, во всяком случае, показалось Карпенко.
— Ну, что ты на меня смотришь? — спросил Степаничев, задержавшись в дверях. — Теперь твой черед председательствовать. А я пошел.
Глава XIII
КОЕ-ЧТО ПРОЯСНЯЕТСЯ
В дверях стоял Костя Замбахидзе. Чернобородый, огромный, какой-то весь нараспашку в своих чувствах. Друзей разделял стол. Они стояли, улыбаясь.
— Ну? Кто будет первый бить? — спросил Костя. — Я тебя за то, что ты тогда сбежал, или ты меня за то, что я «донес» на тебя?
Карпенко шагнул к Замбахидзе и расцеловал его.
— Теперь здравствуй по-настоящему, борода!
— А вообще тебе повезло, — уже расшумелся Костя. — Если бы генерал вовремя меня не предупредил, я бы тебе сейчас намял бока. Три дня спать не мог! Приехал к себе как чумной. Люди даже стороной обходили: такой страшный был. Душой не верил, что ты мог оказаться… черт, даже повторить не могу. Ну, мог же как-то мне намекнуть!
— Что, голова, я мог тебе сказать тогда? Ведь я был на задании. Я тебя столько же не видел, сколько и ты меня.
— Ладно, ладно. Не оправдывайся. Ну, а этого… вы поймали? Он хотел мост на 107-м километре свернуть?
— Нет, не так это просто, Костя. Но думаю, что долго куролесить у нас он не будет. А как с мостом? На сколько дней прервалось движение, если бы они взорвали его?
— Дней? — переспросил Замбахидзе. — На восстановление всех трех ферм этого мостика в военное время давали от 6 до 8 часов. Дистанция пути имеет запасные двадцатиметровые собранные фермы. Мостопоезд быстро бы их водрузил на место. Хуже, если бы подорвал и опоры, но их небольшая высота, в данном случае, при восстановлении тоже не представляла бы большой сложности. Не понимаю одного — зачем им рвать этот мост? Уж если они задумали что-то серьезное, то должны были избрать для диверсии такой мост, как на 141-м километре. Там десять ферм. Высота оснований солидная. Мост висит над пропастью. Там бы нам пришлось повозиться.
— Ты это все изложи подробнее в своем заключении.
— А заключение уже готово. Вот оно, — и Костя протянул Игорю бумаги. — Чем еще могу быть полезен вам, товарищ подполковник?
— Пойдите допейте пиво, которое вы не успели с ним в вагоне-ресторане распить, — подсказал вошедший Степаничев. — Сегодня вы, Карпенко, можете быть свободны. Товарищ Замбахидзе, не торопитесь уезжать во Львов. Можете еще понадобиться. Мы вам командировку любым числом отметим. Ну, гуляйте!
— Где же вы ночевать будете, Юрий Кириллович? — спросил Карпенко.
— А ты что — мой адъютант? Здесь в кабинете на диване улягусь. Майор мне разрешил.
— Юрий Кириллович, но в гостинице…
— В гостинице один только номер, который вы с Лосько уже захватили, — перебил Степаничев, — да и инженера твоего нам надо будет примостить. Отправляйтесь. — И Степаничев вытолкал их за дверь.
Сперва друзья отправились к реке. Они забрались вверх по течению, подальше от оживленных пляжных мест. Золотисто-коричневые сосны выбегали здесь почти к самой воде, рассыпая на мелкий белый песок зеленые и рыжие иголки. Еще шагов за сто до реки Карпенко снял туфли и, держа их в руке, пошел босиком по холодноватому шевелящемуся песку.
Они разделись у огромного плоского камня, с которого река за время паводков смыла все неровности.
— Ну, вот и стол есть, — хлопнул Костя сандалией по камню.
— А к столу?
— Найдем, дорогой, найдем. Давай-ка все-таки намну тебе бока, — И он, подбежав к Игорю, положил ему на плечи тяжелые волосатые руки.
Началась борьба. Костя сопел и крякал, старался подмять крупное, с бегающими мышцами тело Игоря. Тот молча вывертывался, но чувствовал, что уступает: как-никак, разница в весе пятнадцать килограммов.
— Сдаюсь, слышишь, сдаюсь. Руки сломаешь, медведь! — взмолился Карпенко.
— То-то! — ослабил свои объятия Замбахидзе и тут же грохнулся на спину сбитый коварным ударом ноги под колено. А Карпенко уже бежал к реке. Костя догнал его на середине быстрины, и они, борясь с гонким течением, поплыли к противоположному берегу.
Выскочив на песок, посиневшие, они прыгали на одной ноге, вытряхивали из ушей воду, потом присели на солнечный пятачок — единственное место, где сосны не заслоняли небо. Друзьям было о чем рассказать друг другу.
Осушив литровую бутылку сухого закарпатского вина и подкрепившись бутербродами, они отправились на станцию: Косте нужно было съездить по каким-то срочным делам в Вышгород.
В гостинице Карпенко ожидала записка Лосько: «Я уехал в Вышгород. Утром разыщи «старика». Он просил. Привет». Игорь стоял у окна. Свет зажигать было еще рано. Сумерки начали заползать в углы комнаты. Густые багровые лучи уже невидимого солнца, пробиваясь сквозь узорчатый заслон далекого горного леса, залили стекла и оцинкованную крышу соседнего дома холодными красками. В комнате было душно. Карпенко вышел. Он несколько раз прошелся по длинной, тянувшейся через все село улице, постоял у газетной витрины, потом направился в сквер к репродуктору послушать последние известия.
Согретый за день воздух неподвижно висел над сонными Стопачами. Потемневшее небо словно прокололи серебристые и желтоватые звезды. Тишина. Запах смолы и хвои, тянувшийся с ближнего бора, сейчас был особенно густ: пыль давно осела, исчез запах бензина и гари, так как машины давно стоят в гаражах или мчатся по дальним дорогам. Тишину, наполненную покоем и безмятежностью, прервал стук дятла, конопатившего ствол дерева.
Игорь остро ощущал эту вечернюю сельскую благодать, в которой все было в полутонах: и звук и цвет.
Он расстегнул все пуговицы рубашки и провел прохладной ладонью по горячей мускулистой груди. Где-то перекликнулись пичуги. Игорь прислушался, словно старался уловить смысл их разговора. Он мог различать птиц по голосам, потому что часто их слышал за месяцы, проведенные в лесных засадах. Но сейчас этот переклик, зазвучавший из синеватых сумерек бора, удивил Карпенко каким-то своим особым смыслом, темой. Игорь чувствовал природу и на ее красоту отзывался горячо, всем
