существом. В минуты, когда он мог ощущать ее дыхание, слышать могучий ее язык, в памяти всегда возникали картины осеннего леса, ненастные дни, проведенные в засаде среди скрипящих, качающихся на ветру деревьев, и смерть друга Володи Любимова. Он умер от лихорадки, не позволив спасать его, чтобы не выдать врагу засады.
Карпенко неторопливым шагом приближался к скверу, где меж деревьями похрипывал репродуктор.
Стояла безмятежная легкая тишина. Городской человек, Карпенко трудно привыкал к ней: порой она казалась ему томительным предгрозьем. Может быть — потому, что на душе было неспокойно. Не хотелось даже курить. Прослушав последние известия, он вспомнил, что завтра у бабки день рождения, и не спеша пошел к почтовому отделению. Там тоже было тихо. Молодой телеграфист читал затрепанную книжку с изображением стрелявшего человека на обложке. Названия ее Карпенко не прочел, но по формату и оформлению увидел, что она из серии «Библиотека военных приключений». Он усмехнулся. «Вот читает парень о шпионах и диверсантах и, наверное, удивляется: мол, в наши-то дни!.. А расскажи ему про дела в его родных Стопачах — не поверит». Игорь взял бланк и набросал телеграмму. «В Каневе будет утречком», — пообещал телеграфист, торопливо дал сдачу и принялся за книгу.
Когда Карпенко вернулся к себе в номер, было около двенадцати. Кровать Лосько стояла нетронутой.
Экономная лампочка горела на коротеньком шнурке под самым потолком. Желтый, слабый свет ее нагонял тоску. Читать — темно. Игорь подошел к старенькому зеркалу, в которое за его долгий век, наверное, смотрелась не одна тысяча людей. Приблизив к мутноватому стеклу свое лицо, он глянул на себя, как на незнакомца; давно не видал он себя в зеркале, Крупная голова с каштановыми, чуть вьющимися волосами; широкий прямой нос над жестковато опущенными углами пухлых губ и крутой подбородок. Лицо как лицо — скуластое, с крепко натянутой смуглой кожей. Под широким, с легкими залысинами лбом сидят большие серые глаза, с рыжеватыми крапинками вокруг спокойных, внимательных зрачков Над ними — густые темные брови, круто разлетающиеся к вискам. На правой — непослушная жесткая кисточка. Он послюнявил пальцы и попытался ее пригладить, но ничего не вышло. Еще раз критически осмотрев свое отражение, Игорь провел руками по щекам: завтра надо бриться. Отошел от зеркала, закурил. Делать было нечего. Пришлось ложиться спать.
Глава XIV
В ТРУДНЫХ ПОИСКАХ
Утром около райотдела Игорь увидел «Победу», на которой вчера приехал Степаничев. «Не иначе, как собрался отбывать», — подумал он. Действительно, в кабинете райуполномоченного генерал с трудом втискивал в свой разбухший портфель, который сослуживцы называли «Ноевым ковчегом», небольшой дорожный несессер. Только когда Юрию Кирилловичу удалось защелкнуть замки, он облегченно вздохнул и пожал Карпенко руку.
— Ну вот, я собрался. Меня вызывает Москва. Пока останешься за меня. Ты чего бирюком глядишь? Не спал, что ли, или с дружком хватил лишнего вчера?
— Нет, Юрий Кириллович. Просто не спалось.
— Это бывает. — Степаничев потер лицо ладонью, и Карпенко понял, что генерал тоже плохо спал эту ночь.
— Вернемся к нашему вчерашнему разговору. — Генерал забарабанил пальцами по портфелю. — Во-первых, о самой диверсии на 107-м километре. После заключения вашего приятеля Замбахидзе мысль о том, что целью диверсии был взрыв моста, надо отбросить. Кто стал бы жертвовать людьми, идти на риск при полной осведомленности, что такой мост может быть восстановлен за несколько часов? Коломийчук не знать этого не мог. Кому-то, конечно, выгодно, чтобы мы думали об этой диверсии всерьез. Но мы этого делать не станем, а остановимся на том, что попытка взорвать мост — инсценировка с целью отвлечь нас от главного, направить на ложный след. Подготовка такой инсценировки почти всегда ведется гораздо тщательней, нежели подготовка к настоящей диверсии. Ведь тут задача как можно дольше водить противника за нос. Значит, непременное условие такой инсценировки — строжайшая конспиративная подготовка. Понимаешь?
Карпенко внимательно слушал генерала, иногда кивал головой и выкуривал папиросу за папиросой.
— Если так, то откуда появилась анонимка? Смотри, если верить ее смыслу, то автор должен был присутствовать при обсуждении деталей готовящейся диверсии. Ведь сомнительно, чтобы подобный разговор мог быть случайно кем-то подслушан. Конспирация в группе Коломийчука была, скажем честно, отменной. Этот дорожный мастер просидел у нас под боком добрых 10—12 лет со своими людьми. И, очевидно, не бездельничал. Значит, их кто-то выдал! Кто? Кто-то из трех участников нападения на мост? Ерунда. Он бы не пошел в засаду, устроенную собственноручно. Естественно, что выдать мог оставшийся на свободе. А кто же остался? Коломийчук? Невероятно, но ничего другого не придумаешь. Мы больше никого не знаем.
Генерал умолк. Карпенко протирал слезившийся глаз от едкого папиросного дыма. Оба молчали некоторое время.
— Меня смущает, Юрий Кириллович, ложь капитана милиции Никольского. Ведь он солгал, что записку извлек из ящика. — Карпенко ломал в крепких пальцах спичку и смотрел на генерала. — И еще. Зачем Никольский, человек, прослуживший, вероятно, не один год на оперативной работе, пытался просто пристрелить бросившего оружие мальчишку. То есть убить единственного человека, который мог дать какие-то показания?
— Кстати о Никольском. Вчера, когда я получил ваше донесение, я связался с начальником Вышгородского отдела милиции. Предупредил его, что дело с мостом мы берем в свое производство. Он мне, между прочим, сказал, что Никольский, отказавшийся месяц назад от перевода в Вышгород, когда там была вакансия, подал рапорт на днях с просьбой перевести его туда.
— Ну и пусть себе идет, на повышение. Он же теперь в герои вышел.
— В хваленой капусте бывают гнилые кочаны, — раздумчиво заметил Степаничев.
— Может быть, нужна профилактика, — неуверенно произнес Карпенко.
— Я буду просить как можно скорее удовлетворить его просьбу о переводе в Вышгород. Отличившихся надо поощрять! Заодно переведем туда на повышение старшего сержанта Иванцева. Посмотрим, что из этого выйдет.
* * *
Через два часа Степаничев был уже в Вышгороде. Не заезжая в Управление, он отправился прямо в аэропорт. Москва ждала обстоятельного доклада.
Уже началась посадка. Раздавались последние советы провожающих: «прими таблетку», «дай телеграмму маме» и прочие. Степаничев слушал взволнованные разговоры людей, озабоченных самыми безобидными делами, и невольно его мысли отвлеклись от службы и тоже устремились к будничному, домашнему, что ждало его в Москве.
Посадка закончилась. Борт-радист запер дверь, и машина, завывая моторами, покатилась в дальний угол аэродрома.
Самолет ушел точно по расписанию: в 12 часов дня.
* * *
В 12 часов дня диспетчер Вышгородского аэропорта Анна Сергеевна Лучко, или, как ее все запросто звали Анечка, сдала дежурство и направилась к служебному автобусу. Он развозил по домам работников аэропорта.
